Не плачь о себе, Аргентина

В российских кинотеатрах начинают показывать аргентинский фильм Мартина Мореги «Безумная старуха» (Vieja loca). Михаил Трофименков расшифровал скрытый смысл внешне неприхотливого фильма ужасов.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Главная проблема «Старухи» в том, что зрителю никак не определиться с жанровой интонацией. Что мы смотрим: ужасы, черную комедию или притчу?

Начинается вроде бы как комедия на тему старческой деменции: вот над, чем над чем, а над ней смеяться не хочется. Алисия (Кармен Маура) названивает дочери Лауре (Агустина Лиендо), отправившейся с маленькой дочерью Еленой в поездку за тысячу километров от Буэнос-Айреса. Раз, другой, третий выспрашивает рецепт некоего десерта и обвиняет сиделку Фернанду в попытке отравления. Десерт предназначен для Сезара, якобы первого мужа Алисии, но о котором Лаура никогда не слышала, хотя он был «лучше всех и злее всех на свете».

Елена подтвердит реальность Сезара, носатого и усатого. Бабушка как-то показывала его, после чего загадочный тип являлся девочке в виде морского чудовища в забавном, словно ребенком нарисованном кошмаре. Лаура перезванивает Фернанде, но трубку снимает Алисия: сиделка якобы ушла, оставив телефон. В отчаянии Лаура уговаривает бывшего мужа, добряка Педро (Даниэль Эндлер), посидеть ночь со старухой до их возвращения.

С неба льет как из ведра, гремит гром, что придает особняку Алисии (изысканный витражный потолок, сосновые полы, парк с вековыми деревьями и, кажется, прикопанными под их корнями соседями) карикатурно-готический аспект. Попутно переехав любимую собачку Лауры, Педро вступает в свой персональный ад.

Почти все действие разыгрывается в одном помещении и представляет собой дуэт Алисии и Педро. Мореги явно подражает камерным драмам Романа Полански: снятая на чилийском материале «Смерть и девушка» (1994) об относительности ролей жертвы и палача рифмуется со «Старухой».

Ушиблен сюжет и тяжелым наследием того «вульгарного фрейдизма».

Недаром же в Буэнос-Айресе еще недавно было максимальное число психоаналитиков на душу населения. Обычного эдипова комплекса режиссеру мало: он придумывает свой, для которого еще нет и лучше пусть не будет названия.

Встретив Педро во всем светском великолепии и в чаду от сгоревшего десерта, Алисия пьет запретное вино, пренебрегает таблетками и невинно заигрывает с экс-зятем, именуя его Сезаром.

А потом раз — и «Сезар», оглушенный крепкой старушечьей рукой, прикован к креслу цепями, откуда-то взявшимися в доме. Порой у Алисии наступают просветления, и она удивляется, что здесь делает Педро, но это ненадолго.

Ожоги раскаленной кочергой, отправление Педро физиологических потребностей под себя, наконец, натуральное изнасилование героя: зритель ни от чего не избавлен. Апогеем становится отсечение Педро пальца: он не смог ответить правильно на вопросы в «угадайке», любимой игре Алисии и Сезара. Да, друг другу они тоже отрезали пальцы по любви.

Неаппетитность действия смягчают сюрреалистические детали вроде залетевшей в дом птички, норовящей склевать палец Педро, и водевильные номера вроде дуэли на кочергах.

Вытерпеть все это можно лишь ради Кармен Маура. Звезда шести лучших фильмов Педро Альмодовара 1980-х в свои восемьдесят пребывает в изумительной форме. Двигается, как акробат, точно проигрывает этапы безумия, в общем, это «священное чудище» авторского кино устраивает бенефис.

Но фильм-то о чем-то большем. Рассказывая Педро об убийстве соседской семьи, якобы совершенной ею и Сезаром, Алисия бросает: «В то время не задавали вопросов, когда исчезали люди, и друзья Сезара нас прикрыли».

Этот рассказ повторится дважды. Времена, когда исчезали люди, остаются для Аргентины кровоточащей раной. В середине 1970-х годов военная хунта в борьбе с левой герильей развязала почти что геноцид интеллигенции и молодежи: «без вести пропали» до 30 тыс. человек.

Вот оно: тень террора придает гран-гиньолю особый привкус. Алисия — ни более ни менее как мать-Аргентина. Жертва, связавшаяся с палачом, перепутавшая эпохи и лица в тщетной попытке забвения. И, судя по эффектному финалу, Мореги смотрит на ее перспективы в черном свете.

Михаил Трофименков