Нордический стержень
В датском Фредерикссунне открылась выставка к 70-летию Ларса фон Триера
Музей Йенса Фердинанда Виллумсена представил выставку, посвященную 70-летию Ларса фон Триера, которую режиссер сам подготовил и курировал. Чтобы познакомиться с ней, в датский город Фредерикссунн, на окраине которого расположен музей, отправился Андрей Плахов.
Кадр из фильма, снятого к выставке «Descendant. Lars von Trier and Nordic Art»
Фото: Emil Aagaard / Willumsen's Museum
Кадр из фильма, снятого к выставке «Descendant. Lars von Trier and Nordic Art»
Фото: Emil Aagaard / Willumsen's Museum
Интригует сама атмосфера этого места, известного ежегодными «Играми викингов» и вот этим музеем памяти Виллумсена, важного для Дании художника и скульптора. Выразительная «Скульптура ворона» — две огромные хищные металлические птицы — охраняет вход в современное здание, где обитают призраки символизма, экспрессионизма и тоталитарных фантазий.
Все это — несомненный мир увлечений Триера. Выставка составлена из произведений искусства, повлиявших на него, и называется «Descendant. Lars von Trier and Nordic Art». Первое слово можно перевести как «наследник», «потомок», «отпрыск». Под нордическим искусством обычно понимается скандинавское и более обобщенно — северное. Но удивительным образом в число «предтеч» попал Гоген, правда, не в южном таитянском, а в северном своем периоде, когда он живописал Бретань, был женат на датчанке и общался с Виллумсеном.
Самым сильным оказалось влияние Вильгельма Хаммерсхея. В отличие от космополита и франкофила Виллумсена, этот художник, не считая заграничного свадебного путешествия (где успел познакомиться с Рильке), прожил почти всю жизнь в Копенгагене.
Живописал одну и ту же улицу Страндгаде, пустые интерьеры старого знакомого дома, а если там появлялся женский силуэт, моделями служили его жена или жившая по соседству сестра. Лиц было почти не видно, преобладали портреты «со спины», так что их можно было повесить в любом копенгагенском доме, где хозяйка, точно так же одетая и причесанная, бродила по комнатам, задумавшись, стояла у окна, шила или накрывала на стол. Эти работы хорошо продавались, к радости нуждавшегося в деньгах художника, а со временем стали маркерами его персонального жанра и стиля. Его называли датским Вермеером, но вместо легендарного «голландского света» его полотна наполнял сумрачный скандинавский.
Мужские портреты Хаммерсхея были и похожи, и непохожи на женские. На одном, под названием «Пять портретов», открывающем выставку, мы видим группу статусных датских художников во главе с Виллумсеном, чей пронзительный взгляд направлен прямо на зрителя. Мужчины, все в темном, расположились с рюмками аквавита у длинного стола, покрытого белой тканью и больше напоминающего гроб.
Ларс фон Триер заимствовал у Хаммерсхея богатый оттенками сероватый и тускло-желтый колорит, но прежде всего — разлитую в воздухе тревогу, тихую мощь и меланхолию.
Впоследствии Триер находил такую таинственность только в фильмах Андрея Тарковского и Маргерит Дюрас, как будто снятых в какой-то другой вселенной. Чтобы увидеть в реальном размере и объеме картину Хаммерсхея, 19-летний Триер специально ездил в Стокгольм в Тильскую галерею.
Кинокритик Андрей Плахов и режиссер Ларс фон Триер
Фото: из личного архива А.Плахова
Кинокритик Андрей Плахов и режиссер Ларс фон Триер
Фото: из личного архива А.Плахова
Еще раньше он посмотрел фильм Питера Уоткинса «Эдвард Мунк»: его экстраординарный герой побудил будущего режиссера пойти в магазин, приобрести там краски и кисти и начать рисовать, имитируя все существовавшие до него в мировой живописи «измы». По словам Триера, он не проявил в этом деле ни капли таланта, но выплеснул боль своей души. К счастью, продолжает он, эти занятия не продлились долго и мало что из них сохранилось. Все же он решился выставить свой юношеский автопортрет, названный «На пути к Заратустре».
Ницше (копией своей посмертной маски) и Каспар Давид Фридрих забрели на эту выставку из соседней Германии, но основные ее фигуранты — пассионарии скандинавской культуры, чей поздний расцвет был тронут декадансом, а мегаломания граничила с китчем и тем, что нацисты назвали «дегенеративным искусством». Здесь представлены Стриндберг (как художник) и Мунк, Карл Фредрик Хилл и Эйнар Нильсен. Отдельное место в творческой жизни Триера занимает Пер Киркеби, работавший художником на фильмах «Рассекая волны», «Танцующая в темноте» и «Антихрист». А из кинематографистов в личном пантеоне куратора выставки доминирует один — по-настоящему ему родственный великий Карл Теодор Дрейер. Среди экспонатов — раритетная афиша его «Вампира» и клетчатая шляпа мастера из личной коллекции Триера.
В триеровском контексте неожиданно воспринимается воспаленный, почти барочный пафос скандинавской скульптуры, которую по первому впечатлению никак не назовешь северной или холодной. Ей отдали дань Рудольф Тегнер и «хозяин» музея Виллумсен. Особо впечатляют работы Густава Вигеланда, хотя они, разумеется, представлены на выставке макетами и фотографиями. Оригинал «Монолита», самой знаменитой из них, находится в Осло в Парке скульптур Вигеланда, над ней он работал четверть века и завершил незадолго до конца Второй мировой войны. Была воздвигнута почти 17-метровая фаллическая колонна, увитая обнаженными человеческими телами в количестве 121. Хотя идеей было показать тягу человека к духовному и божественному, она вызывает ассоциации с массовыми убийствами, концлагерями и газовыми камерами и воспринимается как жестокое прозрение скульптора.
Триер в своих фильмах — от «Эпидемии» до «Танцующей в темноте», от «Антихриста» до «Дома, который построил Джек» — неоднократно изображал тотальное уничтожение. Этот сквозной мотив проходит через всю выставку как стержень нордической культуры.
Режиссер говорит: «В своей самой экстремальной форме такие идеи уничтожения сравнимы с нацистской концепцией “конца света” (Endlosung), факт, который сделал меня крайне непопулярным, когда я упомянул об этом на Каннском кинофестивале на премьере “Меланхолии”». После той пресс-конференции Триера сделали персоной нон грата, судили и оправдали только после того, как по совету жены он указал в объяснительном письме, что у всех его четверых детей еврейские имена. «Я подумал, что это немного перебор, но все же добавил,— иронизирует в стиле своего мрачного юмора Триер.— И, как оказалось, именно этот момент решил дело. Я, конечно, не нацист, а коммунист — и, кстати, нудист благодаря первому бойфренду моей матери».
Триер, давно страдавший всяческими недугами и фобиями, уже несколько лет поражен болезнью Паркинсона, с трудом говорит и даже не смог приехать на открытие выставки. То, что он ее все же сделал,— настоящий творческий подвиг. Эта экспозиция помогает глубоко прочувствовать истоки и порывы «нордической» скандинавской культуры, в которую Триер вписан на правах одного из самых ярких и драматичных художников.