«Мы разбавляем этот мрак юмором и поиском, чтобы не задохнуться»

Выпускник Мастерской Дмитрия Брусникина, актер и режиссер Василий Буткевич поставил в челябинском Молодежном театре эскиз «Любовь под вязами» по пьесе Юджина О'Нила. На то, чтобы собрать сложнейшую историю о детоубийстве, жадности и разрушительной любви, у команды лаборатории «Контур мировой литературы» было всего три дня. А прямо в процессе репетиций режиссер принял радикальное решение — отказаться от сцены. Эскиз презентовали в фойе театра 4 июля. О том, почему фермер-убийца садится на пластиковый стул, зачем трагедии нужен юмор и как современный сленг помогает пробить зрительскую защиту, Василий Буткевич рассказал в беседе с «Ъ-Южный Урал».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— Василий, главная интрига вашего эскиза: вы должны были играть его на малой сцене, но внезапно решили переехать в фойе театра. Почему?

— Мы действительно вчера были на Малой сцене, я даже начал выстраивать в голове картинку, как мы посадим зрителя. А сегодня утром мы пришли сюда, в фойе, и мне сразу безумно понравилось. Здесь есть большой объем, это пространство узкое, уходящее вдаль, как будто подиум. Я подумал: «Интересное место, жаль, что не театральное».

И тут в двери заходит Борис Черев — артист, который играет у нас старого фермера. Он с порога говорит: «Так это здесь надо делать!». Я за него прямо схватился: «Вы тоже так считаете?». Он отвечает: «Конечно!», встает и начинает произносить свой текст. И я понимаю: е-мое, какая здесь акустика! У нас же по сути идет античная трагедия, а тут вокруг какой-то мрамор, люстры... Я сразу побежал к худруку Ивану Миневцеву, говорю, что у нас кардинальные изменения. Он даже договорить мне не дал: «Что, хотите в фойе делать?». Такое ощущение, что все только этого и ждали.

— Но фойе — это бытовое пространство, где зрители пьют кофе в антракте. Как античная трагедия уживается в таких интерьерах?

— В этом есть крутой контрапункт. Древнегреческая трагедия — и вообще не на сцене. Нам поставили три световых прибора, чем богаты, тем и рады. Включили фонарь, он еле-еле освещает актеров, и под этим фонарем они решают, кого сейчас будут убивать. У нас появляется абсолютно абсурдный реквизит: пластиковый стул, кафешный, ни к селу ни к городу. И вот герой кричит: «Это моя ферма!», а после — садится на этот пластиковый стул.

В этом есть честность: мы делаем эскиз сегодня, в Челябинске, из того, что смогли достать. Но к концу спектакля все равно становится понятно, что история-то очень серьезная. И это послевкусие Древней Греции остается, несмотря на фойе и пластиковый стул.

— Материал действительно жуткий: изгнание с земли, убийство младенца. Но мне рассказали, что у вас на репетициях очень много смеются. Откуда юмор в таком мраке?

— Да, это сплошной кошмар. Но когда мы встретились с артистами и начали читать текст, выяснилось, что местами это очень смешно. Может быть, настолько страшно, что где-то даже смешно бывает.

Видимо, сейчас такое странное время, когда ты не можешь говорить серьезно о серьезных вещах. Ты не можешь выйти на сцену и заявить: «Ребят, сейчас все будет очень страшно». Всем почему-то сразу становится смешно. Поэтому, мне кажется, сегодня так популярен стендап. Это маркер нашего поколения: мы должны сначала все со всех сторон обстебать, осмеять и только в конце, через эту иронию, должен явиться какой-то бриллиант.

— То есть смех — это психологическая защита?

— Безусловно. Впустить в себя боль и такие серьезные переживания очень сложно. И если эта защита возникает у артистов (да и у меня тоже), не надо ей сопротивляться. Не надо кричать: «А ну замолчите, давайте тут страдать!». Если они сейчас так это чувствуют, значит, они должны прийти к сути через эту защиту. Мы все равно доходим до высоких тем: одиночество, боль, сжигающая дотла любовь, которая почему-то убивает, а не спасает.

— В буклете лаборатории заявлено, что вы хотите сделать историю понятной конкретно про нас, найти «челябинский нерв». Как вы связываете американских фермеров с нашим зрителем?

— У нас есть два персонажа, которые выполняют функцию античного хора. В Древней Греции хор сообщал зрителям сюжет и наравне с ними переживал эмоции: «О, посмотрите, как все ужасно, что же будет дальше?».

Два артиста отвечают за современность. Они в современной одежде, это такие проводники в историю. Они зачитывают ремарки (ведь у нас нет декораций, и зрителям нужно объяснять, где происходит действие), а периодически вообще впадают в современный сленг и начинают обсуждать героев. Один говорит: «Всем понятно, что это жадные люди». Второй: «В смысле жадные? Может, злые?». — «Нет, жадные — это жадные, а злые — это злые».

Когда эти современные персонажи находятся на площадке, мы понимаем: герои пьесы не в Калифорнию на заработки едут (старшие сыновья фермера в начале пьесы крадут деньги отца и сбегают в Калифорнию на прииск. — «Ъ-Южный Урал»). Они стремятся куда-то сейчас, сегодня, здесь. И, может быть, кто-то из пришедших зрителей тоже куда-то так стремится.

— А не убьет ли этот «грубый стык» и современный сленг масштаб библейской трагедии?

— Наоборот, мне кажется, это добавит нужную грань. Если мы просто сыграем древнюю историю, у зрителя тоже сработает защита: «Ну, когда-то там убили ребенка, бывает же...». А на самом деле это происходит сегодня. Я открываю новости: вижу, что убивают детей по разным причинам. Это реальность.

И когда герои вдруг переходят на современный текст, зрителя должно защелкивать: «А, так это про меня!». Мы его цепляем, а потом снова уходим в высокий жанр. Вот эти качели меня очень интересуют.

— Вы выпускник Мастерской Дмитрия Брусникина. Критики часто пишут, что всем «брусникинцам» свойственна невероятная витальность, бьющая через край энергия жизни. Как эта жажда жизни уживается с эскизом про детоубийство и хаос?

— Даже когда мы берем самую жуткую тему, мы все равно говорим про жизнь. Герои внутренне умерли, все очень плохо. Но мораль в том, что так нельзя. Так не получится! Это хаос, это не желание жизни. Хотелось бы, чтобы зритель посмотрел и подумал: а как жить по-другому? Не убивать, не разрушать. Я разбираю эти темы, потому что, видимо, глубоко внутри во мне есть жизнерадостность, и мне хочется, чтобы не поступали, как поступают герои пьесы.

И энергия Брусникина как раз в том, что мы не сидим и не страдаем с постными лицами. Энергия хлещет через край! Мы разбавляем этот мрак юмором и поиском, потому что иначе в этом материале можно задохнуться.

— А как строится работа с артистами Молодежного театра? Удается ли за пару дней сделать их своими соавторами?

— Артисты предлагают очень много! И текст сокращают, и мизансцены придумывают. Сегодня, например, один артист заявил, что хочет играть с канделябром. Я сказал: «Хорошо, давайте попробуем». Скорее всего, он будет с канделябром (смеется).

Для меня критически важно, чтобы артисты получали кайф от работы. Я сам актер и всегда спрашиваю себя: «А мне бы интересно было это играть?». Если артист сам придумывает ход, если он принес этот несчастный канделябр, и режиссер сказал «да» — актер берет на себя ответственность. Это уже его мизансцена. А если просто сказать: «Стой здесь, говори вот это», — интерес сразу пропадает.

— Вы как-то сказали, что хотите подарить актерам эскиз, который останется с ними на всю жизнь. А что должно быть в материале, чтобы он навсегда остался с вами?

— Я должен влюбиться в текст. У меня так впервые произошло со спектаклем по «Маленьким трагедиям» Пушкина. Я услышал фразу Сальери: «Все говорят: нет правды на земле…», и меня просто нахлобучило! Сам спектакль мне не понравился, я с него ушел, но побежал читать текст как маньяк. Любовь к тексту — это зараза. Если фразы героев начинают крутиться у тебя в голове — все, ты попал.

А по поводу подарка... Любой спектакль — это акт дарения. У нас есть возможность чем-то поделиться с людьми. Кто-то возьмет этот подарок и поставит на полочку, кто-то будет за ним ухаживать, а кто-то вспомнит через пять лет: «О, я же видел этот спектакль!». Кто-то, конечно, забудет. И все же это подарок. Даже если история такая ужасная. В конце концов, это театр. Три фонаря, фойе, пластиковый стул. Никто никого не убил, слава богу. А вот то, что происходит за окнами нашего театра — это уже реальность, на которую мы пытаемся обратить внимание зрителя.

Беседовал Евгений Рыженьков