«Гроза» на Калиновом мосту
Молодежный театр превратил Островского в трагикомедию о чистилище
В четвертый раз на сцене Молодежного театра ставят «Грозу». И в этот раз она не такая, как все предыдущие. Сохранив оригинальный текст и все сюжетные линии Островского, приглашенный режиссер Дарья Догадова превращает «Грозу» в драму внутри чистилища, а финал трактует как возвращение Катерины домой. Туда, где живут ангелы. В тонкостях психологизмов разбирался «Ъ-Южный Урал».
Варвара, Кабаниха, Тихон и Катерина появляются в сцене
Фото: Егор Ивлев, Коммерсантъ
Варвара, Кабаниха, Тихон и Катерина появляются в сцене
Фото: Егор Ивлев, Коммерсантъ
Автором новой «Грозы» стала Дарья Догадова, главный режиссер Молодежного театра Алтая. С артистами челябинского ТЮЗа она работает во второй раз, и актеры делятся, что работать с ней крайне легко.
«…буквально на одном дыхании. Можно сказать, что мы в унисон дышали, мы в унисон думали, вместе все придумывали. Не было какой-то гонки сумасшедшей, не было никаких истерик. Все вовремя, в срок, по делу, и это очень радует. Дарья в этом смысле профессионал»,— поделилась Юлия Миневцева, исполнительница роли Кабанихи.
Необычные решения бьют по зрительскому восприятию с первых секунд. Сцена представляет собой покатые подмостки — весь спектакль действие разворачивается под неестественным наклоном. Персонажам здесь в буквальном смысле тяжело стоять на ногах. Мрачности добавляет задник из ржавых металлических листов, испещренных рваными дырами.
Люди в зале перешептываются, трактуя наклоненную сцену как метафору Темного царства и идущую под уклон судьбу героев. Но даже без дополнительной трактовки наклоненная сцена добавляет происходящему напряжения, создавая на сцене статичный голландский угол. Заваленный горизонт сцены подчеркивает душевные волнения героев и создает атмосферу надвигающегося безумия.
Напряжение — это вообще основное, с чем режиссер играет на сцене. Оно создается через контрасты и контролируемый дискомфорт на протяжении всех трех часов, тяжелых трех часов.
Очень умело режиссер работает с кадрами на сцене: задний фон из металлических листов разделен на две части — левую и правую. И пока на переднем плане перед зрителями что-то происходит, позади как будто кадрами показывают параллельные события, которые становятся бэкграундом происходящего. Так вступительная болтовня Кулигина (Денис Филоненко) и Вани Кудряша (Артем Кудин) на заднем плане сопровождается зарисовкой, где Дикой (Алексей Согрин) тяжелыми размашистыми ударами поучает племянника Бориса (Джамшит Садыгов). В конце эпизода Борис тяжело скатывается по пологой сцене чуть ли не к самым ногам зрителя. По крайней мере, так это ощущается. Первые секунды кажется, будто тяжелое тело Бориса больше не поднимется.
Главными символами темного царства здесь выступают строгие серые шинели и тяжелые стальные прутья, которые герои держат в руках. Эти же прутья — гроза, а установленные в щели в половицах — очертания вечернего Калинова, по которому молодежь крутит пляски.
Гроза здесь — это живой пугающий грохот. В моменты наивысшего напряжения герои в унисон колотят тяжелыми стальными прутьями о деревянные подмостки. Этот первобытный металлический лязг резонирует в груди зрителя. Становится по-настоящему страшно: гроза перестает быть природным явлением и становится рукотворной стихией — коллективным ударом темного царства.
Особенно нагнетают восклицания странницы Феклуши. Она, благодаря игре Вячеслава Ганькина, и сама по себе страшная, но когда речь заходит о грозе, которую нам послали в наказание за грехи, искренне становится не по себе. Фекла здесь — отражение хтонического чудовища, рожденного чистилищем. Оно дискомфортно нависает над всеми персонажами и олицетворяет их страхи и сломанные судьбы.
Феклуша в исполнении Вячелава Ганькина
Фото: Егор Ивлев, Коммерсантъ
Феклуша в исполнении Вячелава Ганькина
Фото: Егор Ивлев, Коммерсантъ
Кабаниха и домашние, держа в руках тяжелые прутья, с самого начала выглядят как угрожающие солдаты-истуканы терракотовой армии, что придает им веса, внушает ужас и контрастирует с Катериной, которая с самого начала, хоть и укутана в такую же серую шинель, выглядит как неприкаянное дитя.
Дальше это ощущение инородности лишь укрепляется благодаря игре Екатерины Юсуповой — она раскрывает Катерину как чистого юродивого ангела, который рад бы подчиняться мирским правилам, но не создан для них. Первое время даже выходит так, что персонажи из темного царства к зрителю куда ближе.
Катерина проявляет любовь и погружает домочадцев в растерянность
Фото: Егор Ивлев, Коммерсантъ
Катерина проявляет любовь и погружает домочадцев в растерянность
Фото: Егор Ивлев, Коммерсантъ
«Она [Кабаниха] тоже живая. Она тоже человек и тоже в молодости любила. И по какой-то нелепой или трагической случайности эта любовь не вошла в ее жизнь. Или она ее сама не впустила. Что-то произошло, что этого человека сломало. И общество, и события сделали ее жестокой, но внутри-то она действительно искренне любит Тихона. Просто она иначе свою любовь выражать не может. Она такая. И я ее люблю такую. Потому что в каждом из нас есть какие-то вещи темные. Кто-то их тщательно скрывает, а кто-то даже сам о них еще не подозревает. Поэтому, конечно, я ее люблю. Я ее оправдываю как любого своего персонажа, любого своего героя. Мы адвокаты своей роли», — делится актриса Юлия Миневцева.
Намеренно черты между Катериной и другими персонажами здесь не проводится. Нет здесь однозначно темных и плохих героев. Даже Кабаниха в какой-то момент сбрасывает с себя камзол, освобождает голову от строго убора и падает на кресло, опуская ноги в таз с водой, обнажая колени, стертые от многочасовых молитв. Этот неспешный эпизод дает проникнуться Кабанихой, как сломанным и живым персонажем.
Глубина Марфы Кабановой в этой постановке раскрывается еще и через пронзительную, очень современную тему сепарации. Ее жестокость выливается из животного страха матери отпустить своего ребенка во взрослый мир, неспособности разрешить внутренний конфликт и признать, что жизнь сына больше ей не принадлежит. Это отзывается и у актрисы, исполняющей ее роль, что заставляет еще больше верить в происходящее.
Человечность разлита и по другим персонажам. Даже Дикой в исполнении Алексея Согрина вызывает не ненависть, а скорее острую жалость. Его агрессия — лишь защитный панцирь. Кажется, освободись он от образа тирана, и окружающие сожрут его заживо.
Декорации здесь решены предельно минималистично. Сцена почти пуста. Те самые стальные прутья, которые герои сжимают в руках, превращаются в архитектуру: их втыкают в щели половиц, и они вырастают над сценой наклоненными железными шпилями. Это и частокол Темного царства, и ловушка, из которой невозможно выбраться.
Однако в этом железном лесу есть живой противовес — тонкое, ветхое деревце. Оно кажется таким же хрупким, как сама Катерина. На него она вешает колокольчики, и их тихий светлый перезвон становится в спектакле звуком любви и надежды, попыткой пробиться сквозь ржавую мглу. Третий ключевой символ — обычные цинковые тазы. В середине спектакля один из них нужен Кабанихе для утомительных ритуалов омовения, но в финале этот же бытовой предмет становится зловещим воплощением Волги, в которую бросится Катерина.
При всей визуальной и смысловой тяжести постановки Дарья Догадова нашла к пьесе удивительный ключ — парадоксальный юмор. Зритель, пришедший на великую русскую классику, поначалу боится смеяться, но вскоре сдается. Этот смех — нервный, рождающийся на стыке страха и абсурда. Юмор здесь работает как психологическая защита — нам бывает смешно именно тогда, когда нам по-настоящему страшно.
Все эти детали сходятся в единую концепцию к финалу. Город Калинов в спектакле — это Калинов мост из русских сказок. Граница между миром живых и мертвых. Все герои застряли здесь, в вечном сером чистилище, бесконечно проигрывая свои травмы. И только Катерине — птице, ангелу, удается вырваться. Ее шаг в бездну здесь трактуется не как наказание или грех. Это избавление. Путь домой, к своим. И оттого финал спектакля, несмотря на пронзительную грусть, оставляет в душе не тяжесть железных прутьев, а щемящее чувство света и абсолютной свободы.