«Путин пользуется большой поддержкой среди россиян»

О главном в жизни

Мы все ищем что-то в своей жизни. Ищем истину. Смысл. Работу, которая дает нам ощущение самореализации. Мы стремимся к престижу или статусу. Хотим иметь достаточно денег, чтобы обеспечивать комфортную жизнь, но зачастую нам хочется иметь еще больше.

В моем случае одним из пороков, который вдохновлял меня — оглядываясь назад, вероятно, с самых ранних дней моей жизни,— было высокомерное желание возвыситься над другими. В колледже я был одержим вопросом социальной мобильности. Каковы были шансы на то, что человек, родившийся в нижней пятой части распределения доходов, попадет в верхнюю пятую или хотя бы в середину? Этот вопрос лежал в основе американской мечты: есть ли у бедных детей шанс добиться успеха в нашей стране? Но в то же время это было очень личным для меня: я был бедным ребенком и отчаянно хотел добиться успеха.

Что ж, теперь он у меня есть. Я вице-президент Соединенных Штатов — один из самых молодых в истории, занимавших этот пост. Я заработал деньги на венчурном капитале. Я даю своим детям все, чего не было у меня, и даже больше. Они ни в чем не нуждаются. У них есть все преимущества. Однако по мере того, как я продвигался по жизни, завоевывая все награды, которые общество предписывало мне получить, я начал чувствовать, что, став взрослым, потерял что-то важное, что, несмотря на все мои невзгоды, обогащало меня в детстве.

<...>

Став мужем и отцом, я одновременно сузил и расширил свой мир. Я начал размышлять о добродетели, пороке и грехе, не имея достаточного словарного запаса, чтобы понять их.

И я начал понимать, что плоды, которые я пожинал с тех пор, как отказался от своей веры, были гнилыми. Я стал, сам того не осознавая, стремящимся к победе — настолько сосредоточенным на победе в игре жизни, что пренебрег более глубокими истинами.

Несмотря на материальные удобства жизни, которую я построил, мои собственные недостатки — мои собственные грехи — давили на меня, как никогда раньше. В некотором смысле это было неожиданностью, но так не должно было быть. В моей жизни часто встречались люди веры, те, кого я когда-то высмеивал как простаков, которые, как оказалось, действовали правильно. Они не гнались за дипломами. Им было все равно, в какой колледж поступать. Но у них было то, чего не было у меня. Их деревья приносили гораздо лучшие плоды.

<...>

История о том, как я вновь обрел свою веру, конечно, произошла только потому, что я изначально утратил ее. Вопрос, который не дает мне покоя, заключается в том, почему я вообще сбился с пути. Почему христианская вера моей юности не смогла укорениться должным образом. Я рад, что нашел свой путь обратно к церкви. Я многому научился на этом пути. Но если вы верите так же, как я, то знаете, что мне повезло и меня коснулась Божья благодать. Многие люди, подобные мне, однажды заблудившись, никогда не возвращаются.

О своей жене Уше

Странно читать о человеке, которого любишь больше всего на свете, то, что, как ты знаешь, является ложью. Например, мой бывший одноклассник рассказал одному крупному изданию, что меня изначально привлекла Уша из-за ее «амбиций». Уша и я сочли это смешным… Когда я впервые встретил ее, в Уше было много того, что мне показалось необычным. Она была действительно склонна к соперничеству, но мне это казалось скорее странным, чем привлекательным. Она была неспособна к ревности, что, как я полагал, объяснялось ее исключительной внутренней уверенностью. Но когда я спросил ее — а она была способнее любого человека, которого я когда-либо встречал,— чем она хотела бы заниматься, я был потрясен тем, насколько ее не интересовали традиционные показатели успеха.

«Я просто хочу интересную работу»,— сказала она мне.

Она мечтала работать в The Sesame Workshop (НКО, связанная с популярным телешоу «Улица Сезам».— “Ъ”), потому что любила детей и ей нравилась идея создания образовательных программ, которые были бы им по душе. В Юридической школе Йельского университета (признан нежелательной организацией в России.— “Ъ”) каждый человек думает, что в конечном итоге он будет править миром. Невозможно было бросить камень, не попав в человека, который думал, что в конце концов станет судьей Верховного суда или сенатором США. Но Уша, более способная, чем кто-либо из них, совершенно не думала обо всем этом. «В этом есть что-то нелогичное,— сказал я своему однокурснику Майку.— Наименее впечатляющий человек в этой школе — самый амбициозный. Но самый впечатляющий из них просто хочет иметь семью и достойную работу».

Я сказал Уше нечто подобное: «У тебя самое большое несоответствие между амбициями и способностями из всех людей, которых я когда-либо встречал. Ты могла бы стать председателем Верховного суда, но тебя это совершенно не интересует».

Это полное безразличие к тому, что хотели бы делать другие люди — или хотели, чтобы делала она,— было лишь еще одним пунктом из длинного списка притягательных черт личности.

Однажды я описал Ушу как сочетание всех генетических качеств, которыми хотел бы обладать человек: красота, интеллект, рост. Но было и нечто большее: она была страстной. Меня тянуло к ней так, как никогда ни к кому не тянуло.

О Мюнхенской конференции по безопасности 2024 года

Примерно через год после начала моего пребывания на посту сенатора я посетил Мюнхен в составе делегации Конгресса США. <...> Мюнхенская конференция по безопасности, которая ежегодно проводится в Германии в феврале, похожа на Суперкубок по международной и оборонной политике. Я был уставшим после перелета, быстро принял душ в гостиничном номере и пошел бродить по отелю в поисках кофе. Какой-то огромный немец остановил меня в коридоре и велел не двигаться. Я подумал, что у меня неприятности, так как, вероятно, у немцев есть правило, запрещающее шататься по отелям в девять утра, но тут мимо пронеслась вице-президент Камала Харрис со своим отрядом Секретной службы.

Я подумал с облегчением, что, слава богу, не нарушил какой-то непонятный немецкий протокол.

Я проработал в Сенате всего год и необычайно нервничал. На конференцию по безопасности меня пригласили как диковинку: я скептически относился к консенсусу во внешней политике, сложившемуся за последние полвека. Большинство участников не согласились с тем, что я сказал, и многие из них сочли меня злобным изоляционистом, который собирается разрушить все, на что они потратили свои карьеры. Само мое присутствие на конференции было воспринято международной прессой как странность.

<...>

Я понятия не имел, что скажу на следующее утро на конференции. Основное внимание было уделено НАТО, в частности вопросу о том, поддержит ли Конгресс новый пакет иностранной помощи измученной войной Украине. Я был единственным скептиком из примерно дюжины присутствовавших сенаторов.

Я решил быть честным с аудиторией и изложить свои аргументы прямо, но с уважением. Основная мысль дискуссии казалась довольно простой. Большинство участников считали, что важно дать России как можно более жесткий отпор и не позволить ей одержать легкую победу. Если бы русские проиграли, это была бы их последняя агрессивная война, они никогда больше не вторглись бы на территорию соседа (власти РФ неоднократно поясняли, что начало СВО было обусловлено враждебными действиями Украины и Запада.— “Ъ”) и в Восточной Европе воцарился бы прочный мир. Но даже если бы России было суждено победить, мы могли бы сделать это как можно более болезненным.

Я, конечно, был согласен с тем, что России не следовало вторгаться на Украину, но я чувствовал, что Соединенные Штаты гораздо более ограничены в ресурсах, чем мои коллеги из Сената были готовы признать. И дело даже не в финансовых ресурсах.

Я сказал им, что у Соединенных Штатов есть деньги, но разрыв между возможностями Украины и России в плане проецирования военной мощи огромен и в одиночку нам не хватало возможностей, чтобы помочь украинцам сократить его. Соединенным Штатам нужно было, чтобы Европа активизировалась. А до тех пор пока этот разрыв сохранялся, не было ничего плохого в содействии переговорам, направленным на прекращение конфликта.

О популярности российского президента

Во время встречи в Мюнхене с одним из российских диссидентов и противников Владимира Путина я узнал о психологии российского государства больше, чем за несколько недель чтения американских газет. Как это все работало? Почему Путин так популярен? Что может произойти после его ухода?

Но когда на другой встрече я указал на популярность Путина, меня немедленно отчитали.

«Его выборы — фальшивка. На самом деле он очень непопулярен».

<...>

Но все независимые, объективные попытки измерить популярность Путина приводили к выводу, что он пользуется большой поддержкой среди рядовых россиян. Мюнхен стал местом, где люди привыкли к удобной лжи, вместо того чтобы принимать неудобную правду.

Это приносило психологическое удовлетворение, но затрудняло принятие мудрых решений.

<...>

Признать, что возможности Соединенных Штатов оказывать помощь Украине были ограниченны, как это признают сегодня даже самые ярые сторонники Украины, признать, что Америка не смогла в одиночку устранить разрыв между Украиной и Россией в огневой мощи, признать, что наша страна не смогла в одностороннем порядке управлять ходом любого конфликта по своему усмотрению, означало бы признать, что дело всей их жизни потерпело крах.

О встрече в Ватикане

Моя встреча с дипломатами из Ватикана оказалась более содержательной, чем я ожидал. Мы говорили в основном о мировых конфликтах, в частности об Украине и секторе Газа. Но кардинал Пьетро Паролин, который в то время считался одним из кандидатов на пост следующего папы римского, затронул проблему миграции. Я ожидал этого, но все равно наш разговор выбил меня из колеи. Не потому, что Ватикан выразил скептицизм по поводу миграционной политики администрации Трампа, а из-за того, насколько невнятной была его позиция. Дипломаты признали, что Соединенные Штаты имеют право контролировать свои границы, но они также призвали нас гуманно относиться к мигрантам.

С чем именно они были не согласны? Дипломаты так и не уточнили. Возражали ли они против депортаций? Только против депортации определенных групп населения? Были ли они полностью согласны с депортациями, если мы не говорили гадостей о нелегальных иммигрантах? Вот он я, самый высокопоставленный католик в правительстве Соединенных Штатов, а Ватикан, похоже, не желает в своих моральных наставлениях выходить за рамки банальностей.

Я уверен, что они избегали конкретики из желания быть, скажем так, дипломатичными, но то, что они говорили, было слишком абстрактным, чтобы быть полезным. Очевидно, я не всегда буду с ними согласен.

И если интересы нашей страны вступают в противоречие с их взглядами, у меня есть обязательства перед американским народом. Но я был поражен тем, что одно из немногих учреждений, обладающих моральным авторитетом и глобальным подходом к решению проблемы миграции, казалось, настолько боялось сказать что-то противоречивое, что, по сути, предпочло вообще ничего не говорить.

О глупом высказывании

Одной из самых глупых вещей, которые я когда-либо говорил, была фраза о том, что «бездетные кошатницы» из Демократической партии превращают нашу страну в руины. Этот комментарий вызвал две бури негодования: в первый раз — когда я об этом сказал, во второй раз — несколько лет спустя, во время избирательной кампании (Дональда Трампа.— “Ъ”). Это был глупый комментарий, намеренно (и успешно) провоцирующий, а не проясняющий ситуацию.

Помимо того, что это заявление привело в ярость огромное количество людей, оно еще и отвлекало от того, что я хотел сказать на самом деле, а именно что наше общество становится патологически враждебным к рождению детей.

Если вы еще не поняли, то это одно из качеств культуры стремящихся к успеху, которое меня больше всего возмущает: идея о том, что создание семьи помешает вам максимально реализовать свой потенциал в профессиональной жизни и, следовательно, вам не следует заводить детей.

Но я мог бы донести эту мысль гораздо эффективнее, проявив эмпатию ко многим американцам, у которых — у некоторых по независящим от них причинам — нет детей.

О демографических проблемах на Западе

Необходимость проводить больше времени на работе, платить кому-то другому за воспитание детей или вообще отказаться от их рождения привела к тому, что в странах Запада стало слишком мало детей. В настоящее время во всех странах с развитой экономикой уровень рождаемости ниже уровня воспроизводства населения. Единственным исключением является Израиль, высокорелигиозное общество, которое больше, чем какое-либо другое, отвергло культурный либерализм, господствовавший в западном мире. И впервые в нашей истории женщины сообщают социологам, что у них меньше детей, чем им хотелось бы. Практически всю мою жизнь экономистов беспокоила проблема перенаселения — от нехватки ресурсов до последствий для окружающей среды. Теперь всякий раз, когда в мой кабинет заходит мировой лидер, он говорит со мной о сокращении численности населения.