Нижний Париж

В Нижегородском театре оперы и балета им. А. С. Пушкина состоялась премьера новой сценической версии «Богемы» Джакомо Пуччини. Веристский оперный хит вышел в постановке режиссера Екатерины Одеговой и дирижера Дмитрия Синьковского. Вежливое обращение с исходной драматургией и счастливый в целом подбор исполнителей оценил Константин Черкасов.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Стопки книг, ведра краски, одинокий стул. Поперек сцены дощатый помост, переходящий в стену в виде большой палитры, расписанной хаотичными мазками сизого, дымчато-голубого и дымно-серебряного цветов. У дверного проема — обшарпанный однострунный контрабас. Так «Богему» визуально трактуют Екатерина Одегова (драматург — Михаил Мугинштейн) и художница Этель Иошпа.

Поэт Рудольф (Сергей Кузьмин, певший два спектакля подряд, порой терялся интонационно, но это тип голоса, которому эта партия показана) задумчиво-напряженно всматривается в зрительный зал — на крыши Парижа. В футляре от контрабаса до поры до времени дремлет философ Коллен (в первом составе — занимательный артистически, но очень скромных данных Александр Воронов, во втором — внушительной голосовой природы раскатистый бас Матвей Пасхальский). Замерзающий художник Марсель (круглолицый и розовощекий Евгений Фан; в другом составе — комикующий с лицом героев Бастера Китона Константин Сучков: оба обаятельные и взаимозаменяемые) предлагает сжечь свою картину, чтобы хоть как-то согреться.

На эту картину у истории искусства другие планы — она станет столешницей импровизированного застолья, когда музыкант Шонар (чрезмерно хлопочущие лицом Александр Миминошвили и Олег Федоненко; что поделать, видимо, так придумано) притащит корзинку съестного. А пока что Рудольф готов пожертвовать на благие цели первый акт своей драмы. Голодно, холодно, весело. В дверной проем мансарды при контровом свете входит вышивальщица Мими.

Рудольф в оцепенении — гостья из потустороннего мира упала в обморок. Но чары Пуччини делают свое дело. Пресловутый ключ от своей комнаты, который обронила Мими, искать никто не собирается. Свечи в мансарде погасли не от сквозняка: каждый гасит свою практически на глазах друг у друга. Рудольф знакомит Мими с своими рукописями, та в ответ что-то (видимо, цветок) вышивает ему на изнанке вывернутых карманов, которые он красноречиво продемонстрировал в «Che gelida manina».

Буйство сцены в Латинском квартале (хормейстер — Арина Мирсаетова) писано красками художников Парижской школы, из которых, на взгляд рецензента, особенно читаются палитры Мориса Утрилло (от него готическая мрачность) и Хаима Сутина с его раблезианской цветовой гаммой, пошедшей на грим и костюмы окружающей главных героев толпы.

Рудольф на последний грош покупает Мими розовый праздничный колпак: романтика — она такая. Поэт и художник спорят о любви: пафосно-отрицающий тон второго бьется с яростным отрицанием первого.

В ядовито-абсентном платье с красным клоунским носом в кафе влетает Мюзетта (эксцентричная и сладкоголосая Жаргал Цырендагбаева выиграла вчистую эту партию у Дарьи Пичугиной): знаменитый вальс «Quando me’n vo» звучит со стремянки, с которой рабочие украшают рождественскую елку. Здесь хороши мизансценические диагонали — Мюзетта дразнит Марселя, пошедшего назло ей за столик к парижским труженицам любовного фронта за скорыми ласками (те, правда, гонят его взашей), а Альциндор (старик — характерный, но не дряхлый — уступил место завтрашнему дню) принял в формате c’est la vie победу своего соперника и добровольно закрыл счет, что свой, что богемной компании.

Второй и третий акты партитуры Пуччини собраны режиссером в единое действие, в котором красиво и решительно крест-накрест сведена финальная сцена объяснений Рудольфа и Мими, Марселя и Мюзетты: там смерть, здесь жизнь. Угасающая в мареве обреченного чувства улыбка Венеры Гимадиевой, восхитительно дебютировавшей в партии Мими, здесь сродни улыбке феллиниевской Кабирии; столь исключительно изощренный и притом искренний вокальный пуантилизм встречается редко. Жесткоголосая Мария Калинина в другом составе монтируется в спектакль совершенно по-другому: там на первый план выходит брутальное осознание собственной болезни.

Но даже там, где есть жизнь, есть нищета. Последние минуты четвертого акта умирающая Мими проводит в дорогой ее сердцу мансарде, где теперь нет даже стула; остались парочка книг в карманах старого пальто Коллена да однострунный контрабас.

Герои в оцепенении: нищета тотальная, больная безнадежна — продавать что-то не имеет смысла.

На стройную и внятную поэтичность спектакля работает и оркестр La Voce Strumentale под управлением Дмитрия Синьковского, чью работу исходно не особенно замечаешь. Не в том смысле, что она безлика (каких-либо необычных ретушей в ней, правда сказать, и нет), наоборот, в том, что она мертвой хваткой сцеплена со сценическим действием: ансамбли, столь важные в «Богеме», точны, а музыка не служит служебным аккомпанементом — в спектакле соблюден уважительный паритет дирижера и режиссера. И кажется, это уже стало отличительной чертой Оперы Нижнего Новгорода. Еще бы титры вычитывал корректор — и цены бы ей не было.