Ветер без перемен

На российские экраны выходит «Ветер» Сергея Члиянца, уже завоевавший известность и несколько престижных наград (среди них «Ника» и «Белый слон»). О том, чем интригует феномен этой картины, как будто нечаянно залетевшей из 1990-х годов, но оказавшейся удивительно ко времени, рассказывает Андрей Плахов.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

В основу «Ветра» лег сценарий Петра Луцика и Алексея Саморядова — дуэта самородков, во многом определившего лицо постсоветского кино. На самой его заре, в 1992–1993 годах, появились «Гонгофер», «Дюба-дюба», «Дети чугунных богов», «Лимита» с этими двумя именами в титрах. Оба таланта оказались избыточными и саморазрушительными. Саморядов погиб, когда ему было 31, Луцик ушел в 40, успев как режиссер снять эпохальную «Окраину» (1998). Спустя десять лет еще один их сценарий «Дикое поле» великолепно поставил Михаил Калатозишвили.

Но влияние «магического реализма русских степей», как определил стилистику Луцика и Саморядова журнал The Hollywood Reporter, распространилось еще шире. Оно даже коснулось шедшего параллельной дорогой Алексея Балабанова, а в начале нового века расцвел слегка американизированный жанр «злой сказки», или «криминальной былины», замешенный на российском народном ресентименте. Его вершиной стал «Бумер» Петра Буслова, продюсером был Сергей Члиянц. 20 лет спустя он взялся — уже как режиссер — за давно написанный сценарий «Ветра», не побоявшись, что результат такого эксперимента может показаться анахронизмом или в лучшем случае «винтажной притчей».

Здесь опять возникает завернутая в оболочку аллегории знакомая тема — распад советской империи и превращение ее в ту самую мифологическую степь без границ и без края, где всегда есть место подвигу. Который легко оборачивается злодейством — это как посмотреть.

На обдуваемой ветрами, обожженной войнами земле ни зверья, ни рыбы, да ничего живого не осталось, и приходится былинному герою Ивану Морозову (Даниил Феофанов) выдвигаться за добычей, чтобы вернуться домой не пустым, а в качестве бонуса принести любимой жене Кате (Серафима Гощанская) красивое платье.

На его пути — сухая степь и гнилое обмелевшее море, он идет по нему, словно Христос по воде. Да он и есть Бог на этой территории, он и решает, когда и где применить захваченное «на всякий случай» ружье. А встретив залегшего в кустах (и едва его не пристрелившего) доморощенного философа Сергея Волкова, находит в нем идеального подельника: самую важную часть пути они пройдут вместе. И вместе решат ключевой вопрос актуальной повестки: убить или не убить. В роли Волкова, этого одинокого степного волка, Олег Васильков, один из самых сильных киноактеров своего поколения, чья пронзительно драматическая игра создает мощный контрапункт типажной картинности остальных персонажей.

Во второй половине фильма появляются новые герои-антигерои, происходит много всякого-разного. Но магия образности создается в «Ветре» не динамикой событий и риторикой речей, а напряженной статикой, которая оказывается наполнена тревожным саспенсом и горьким фатализмом. Луцик и Саморядов писали свои сценарии на развалинах империи, они были пропитаны страхами гражданских войн и уроками дикого капитализма, свалившегося на эту просевшую почву. Фильм, в отличие от сценария, находится от реальной истории страны уже на дистанции мифа.

Режиссер Сергей Члиянц вместе с оператором Данилой Горюнковым дают почувствовать вкус и запах безвременья, в котором тонут мораль и религия, размываются различия между добром и злом.

Остаются первобытные стихийные силы, они управляют человеком, живущим во внеисторическом вакууме, в диком поле отпущенных на волю инстинктов.

В этом поле бродят призраки отложенной войны, ее непогасшие щепки, всегда готовые вспыхнуть: ведь ветер здесь никогда не утихает. Он красиво колышет занавески супружеского ковчега, но он же сквозит в разбойных головах и не дает покоя разоренной земле. Это не ветер революции, вдохновлявший классиков раннего советского кино, хотя фильм и отдает им дань. Это не ветер перестроечных перемен, о котором так много говорили некогда: Луцик и Саморядов одними из первых почуяли фальшь в этих разговорах. И показали брутальный мир, который был позади и будет впереди, сколько бы ни пыталось человечество облагородить эту неприглядную картину лаком цивилизации и ретушью социальных преобразований.