Много Неизвестного
В фонде In Artibus показывают выставку «Евангелие от Титана»
Фонд In Artibus совместно с фондом «Прометей» представил выставку «Евангелие от Титана». Работы художников-нонконформистов — от Эрнста Неизвестного до Юло Соостера —предвосхищают тревоги сегодняшнего дня, связанные с соперничеством человека и машины. Исход этой гонки не был очевиден для художников-шестидесятников, не стал он, впрочем, яснее и сегодня. Комментирует Ксения Воротынцева.
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
На самом деле, весь XX век прошел под знаком этой борьбы. Только вот настроения менялись кардинальным образом. В начале прошлого столетия царил оптимизм, даже восхищение быстрыми и ладными машинами. Маринетти в «Манифесте футуристов» буквально захлебывался от восторга, описывая гоночные автомобили, которые для него были «прекраснее, чем статуя Ники Самофракийской». Ужасы Первой, а потом и Второй мировой заставили многих поумерить свой пыл. Сокрушительная мощь механизмов, способных уничтожить человека, оказалась проблемой, на которую нельзя было закрыть глаза.
Пессимисты воплощали свои тревоги в жанрах вроде боди-хоррора, где человеческое тело кромсалось и перекраивалось. Оптимисты находили утешение в биохакинге и верили, что чипы и прочие технические новинки превратят их в счастливых долгожителей. Наконец, ИИ очертил новые вызовы и перекроил реальность — правда, пока не очень ясно, каким образом.
Многое из этого художники-шестидесятники предсказать не могли. Все-таки угадывать будущее не так уж просто — мешают штампы нашего дня.
Именно поэтому на знаменитых немецких открытках начала XX века, рисующих далекий 2000 год, изображались не серебристые авиалайнеры и космические ракеты, а пузатые пассажирские дирижабли. Но взгляд из «ламповой» эпохи нынешней выставке не повредил: нонконформисты не гнались за сиюминутностью и не пытались угадать, как будут выглядеть автомобили и прочие гаджеты, а воплощали глобальные ожидания и тревоги.
Обширнее всех здесь представлен Эрнст Неизвестный. Недавно прошла его большая ретроспектива в Третьяковке, и нынешний показ можно считать своеобразным продолжением, хотя работы выбраны поскромнее. Любивший все мощное и монументальное, Неизвестный не желал следовать официальной линии — тоже, казалось бы, ориентированной на масштаб. Ему хотелось не приукрашивать реальность, а изображать внутренние конфликты. Но не мещанские разборки обывателей, а терзания и метания гигантов: на меньшее он не соглашался. Брутальные работы казались продолжением самого художника — грубого, сильного и задиристого. И в этом смысле он был абсолютно современным автором, лепившим образ из самого себя.
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Выставка показывает листы Неизвестного разных лет, созданные еще в доцифровую эпоху: полулюди-полумашины, часто — с разъятыми на детали телами. Но главная работа — растянутая на несколько метров «Гигантомахия»: люди, звери, боги, машины, складывающиеся в причудливую мифологическую вселенную. Величественную, как Пергамский фриз, но проникнутую страхами сегодняшнего дня.
Есть здесь и картины Андрея Гросицкого — художника совсем иного склада. Он изображал предметы, одиноко болтавшиеся в пространстве. И словно показывал, каким может быть мир без человеческого присутствия, увиденный крупным планом, словно под лупой. Это могли быть ножи, вилки, тюбики с краской или какие-то безымянные детали. Но, главное, они погружали в странную вселенную, которую некоторые называли русским изводом поп-арта.
Юло Соостер — эстонский художник, рано ушедший из жизни, тоже творил собственные миры, причем совершенно особенные, с необычным сюрреалистическим настроением.
Возможно, сказалось западное влияние: еще при жизни он выставлялся за рубежом, от Польши до Испании. Впрочем, его вселенная казалась слишком уж самобытной на фоне европейских коллег. Из работы в работу Соостера кочевал один и тот же набор символов, в том числе — яйцо, изображенное на коллаже в экспозиции. Художник отождествлял его с жизнью, рождением — и в этом смысле у него было больше оптимизма, чем у остальных.
А вот листы Анатолия Зверева застают врасплох. Не очень ясно, как этот лирик — такой земной и витальный — оказался на нынешней выставке. Два странных, «неправильных» портрета с искаженными чертами заставляют задуматься не о будущем цифрового мира, а скорее о нас самих. К чему, впрочем, подталкивают и другие художники.