«Плохое ремесло публичной женщины у нас в России»

Дата также известна как Международный день проституток. “Ъ” пользуется случаем, чтобы взглянуть на историю рынка продажной любви в России и почитать мемуары тех, кто не стеснялся признаться в человеческом.

«Все падки к пьянству, блуду и злым играм»,— писал еще в XI веке преподобный Феодосий Печерский. Начиная с XIII века женщин, продающих себя за деньги, называли «кощунницами», или «блудницами» — это были представительницы низших классов. Молодые вдовы, не пожелавшие уйти в монастырь, нередко держали «притоны для добрых молодцов». Непотребных девок и сводней пороли кнутом на площадях еще во время Ивана Грозного.

Московским Наказом благочиния 1649 года царь Алексей Михайлович предписывал начальнику стражи днем и ночью следить, чтобы на улицах и в переулках города не было непотребных девиц. Уложение строго наказывало сводничество: виновных секли плетьми и ссылали на прядильный двор. Сводникам, пойманным и изобличенным вторично, грозила ссылка на казенную работу в Сибирь. Но, несмотря на все попытки государства наказывать как поставщиков услуг, так и тех, кто ими пользовался, рынок неуклонно развивался — особенно в городах. (В деревнях строгий религиозный и общинный контроль, низкий уровень миграции профилактировали развитие проституции.)

Историк Наталья Пушкарева указывает на взаимосвязь распространения женского алкоголизма и развития проституции в городах в XVI–XVII веках. В питейных заведениях желающие могли не только выпить вина, но и купить сексуальные услуги «кощунниц», ублажавших посетителей.

Регулярная армия, чиновничество, толпы крестьян, оторванных от дома, работавших на стройках, повысили спрос на женское тело повсюду. И, конечно, в новой столице. В конце XVIII века на окраинах Петербурга уже существовали специальные кварталы, где действовали тайные дома, их на французский манер именовали «борделями» (франц. bordel, от средневек. лат. bordellum — домик).

Социологи Игорь Голосенко и Сергей Голод в монографии «Социологические исследования проституции в России» пишут, как на исходе 1750-х был открыт в столице первый аристократический публичный дом с роскошной обстановкой. Девицы были иностранками, а клиентами — офицеры.

Но это не остановило рост тайных притонов при Екатерине II. Основной контингент продажных женщин для высшего и среднего слоев общества по-прежнему составляли иностранки (модистки, актрисы). «Девки кабацкие» для прочего люда были русскими.

Власти не теряли надежды контролировать происходящее. В середине 1750-х в Петербурге при прядильном дворе появились специальные палаты для женщин, страдающими венерическими болезнями, — так называемый Калинкин двор. А указ 1762 года учредил «лечебное и исправительное заведение для женщин развратного поведения» под названием «Калинкинский исправительный дом с госпиталем при нем». При Павле I под страхом тюремного заключения публичных женщин обязали носить одежду желтого цвета как маркер их ремесла. Император демонстрировал знание законов Солона, по которым проститутки в Афинах носили особый костюм и обязательно окрашивали волосы в желтый цвет. Кстати, красный фонарь над входом в публичным дом — тоже дань античной традиции. В 1800 году высочайшим указом было велено всех развратниц обеих столиц ссылать «прямо на Нерчинские фабрики». В Москве полиция отыскала таких 139, около половины из них были солдатками.

В 1843 году в Петербурге был организован первый врачебно-полицейский комитет, который должен был заниматься официальной регистрацией женщин, торгующих телом. Глава Министерства внутренних дел граф Лев Перовский считал необходимым сосредоточить всех девиц в специальных заведениях. Как пишут авторы книги «Проституция в Петербурге (40-е гг. XIX в. — 40-е гг. XX в.)» историки Наталия Лебина и Михаил Шкаровский, первые официальные дома терпимости появились в Петербурге в середине XIX века. Уровень услуг и разброс цен подразумевал и взыскательного аристократа, и босяка. Публичные дома пополнялись преимущественно за счет низших сословий.

«Правила публичным женщинам», утвержденные в 1844-м, жестко регламентировали их поведение и поступки. В Петербурге были ограничены улицы и районы города, где не могли появляться женщины легкого поведения. За нарушение правил проституток на основании постановления могли выслать из столицы. Фактически эти нововведения маргинализировали проституток.

В 1840–1860-е петербургские дома терпимости формировались в основном за счет пойманных и поставленных на учет агентами Врачебно-полицейского комитета свободно промышлявших девиц. Проститутки подразделялись на три группы.

Историк Ирина Синова объясняет: достаточно было попасться хотя бы раз с клиентом во время полицейской облавы или просто по доносу квартирного хозяина, чтобы после этого путь назад, к прошлой жизни и к обычным людям был отрезан. Имея желтый билет, женщина имела право зарабатывать на жизнь только своим телом.

Кадры дешевых домов терпимости пополнялись в основном путем перевода девиц из борделей более высокого ранга. Заразившись неизлечимо или потеряв привлекательность, проститутка падала в цене и оказывалась на улице, вынужденная обслуживать ночлежные дома.

«Отмена крепостного права послужила драйвером для миграции крестьян в города и одновременно катализатором социально-экономических проблем населения,— говорит Ирина Синова.— Наибольшее число незамужних женщин по стране приходилось на Петербург. Достаточно быстрый рост населения в городах вызвал рост безработицы. Женщины экономически зависели от мужчин, зарабатывали меньше их, что вынуждало пойти на панель».

Петербургская «билетная» проститутка на рубеже XIX–XX вв.— это женщина в возрасте 25 лет, провинциалка, проработавшая «жрицей любви» около шести-семи лет, как правило, один-два раза перенесшая венерическое заболевание и получающая за свои разовые услуги в среднем от 30 коп. до 1 руб. 50 коп.

Врачебно-полицейские комитеты, которые занимались регистрацией проституток, были не во всех городах, женщины могли работать прачками или на фабриках и торговать собой. Например, в Нижнем Новгороде ежегодно проходили торгово-промышленные выставки. На них съезжались проститутки со всей страны.

Историк Валентина Веременко в статье «Домашняя прислуга в дворянских семьях России во второй половине XIX — начале ХХ в.» пишет: «Значительную часть проституток составляли бывшие горничные и другие служанки. Так, по опубликованным в 1890 году данным специально проведенной переписи среди официально зарегистрированных в стране проституток, оказалось 45% девушек, начавших свою трудовую карьеру в качестве прислуги».

Женщина с желтым билетом теоретически могла оставить свой промысел, но трудоустроиться ей было практически невозможно. Большинство занимались проституцией с раннего возраста, были безграмотными и не владели никакой профессией.

В 1840–1850-х веселые дома Петербурга размещались главным образом в районе Слоновой улицы — нынешнего Суворовского проспекта. Дорогие бордели располагались на Лиговском проспекте и в Чубаровском переулке, низшие категории — на Сенной. В 1852 году в Петербурге насчитывалось 152 публичных заведения, в которых числились 884 женщины. В 1879-м в Петербурге уже функционировало 206 борделей с 1528 проститутками. Лишь в Петербурге «одиночных» и «бродячих» проституток уже в 1877-м было выявлено 5276 (историк Леонид Беловинский, «Жизнь русского обывателя. На шумных улицах градских»).

Мемуаристы Дмитрий Засосов и Владимир Пызин в книге «Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX–XX веков. Записки очевидцев» вспоминали, как поздно вечером на Невском появлялись проститутки: «Более высокая категория их сидела по кафе — Андреева, "Ампир", "Рейтер" и др. В 11 часов кафе закрывались, и вся эта публика высыпала на улицу. К этому времени приличные женщины не считали для себя возможным появляться на Невском без сопровождения мужчины. Они могли услышать от прохожих разного рода предложения и даже подвергнуться преследованию». «Бланковой» проституцией на рубеже XIX–XX веков стали заниматься дворянки.

«Даже по очень приблизительным подсчетам,— пишут Наталия Лебина и Михаил Шкаровский,— накануне Февральской революции в Петрограде официальной и тайной торговлей телом промышляли около 20 тысяч женщин…

Не отставала и Москва, где с 1840-х публичные дома стали открывать в районе Живодерки и в окрестностях Трубной площади. В разное время очагами проституции были Яузская набережная и Дербеневка, но потом веселые дома выселили снова на Трубу. Здесь была россыпь борделей — от дешевых, "двугривенничных", для простонародья до шикарных "пятирублевых"».

В 1907 году Максимилиан Волошин писал о детстве поэта Валерия Брюсова: «Надо знать, что он рос в Москве на Цветном бульваре, в характерном мещанском доме с большим двором, заваленным в глубине старым железом, бочками и прочим хламом… Как раз в этом месте в Цветной бульвар впадает система уличек и переулков, спускающихся с горы, кишмя кишащей кабаками, вертепами, притонами и публичными домами. Здесь и знаменитая Драчевка и Соболев переулок (сегодня это Большой Головин переулок.— “Ъ”). Этот квартал — московская Субурра. Улицы его полны пьяными и безобразными, он весь проникнут запахами сифилиса, вина и проституток. Вся юность Брюсова прошла перед дверьми Публичного Дома».

В контексте мужской сексуальной морали XIX века в поведении дворянина, посещающего дом терпимости, не было ничего необычного. Это допустимый досуг. Церковь и светская власть осуждали публичных женщин, однако рынок сексуальных услуг процветал. И если от порядочной дамы привилегированного сословия требовалось целомудрие, то мужчинам дозволялось пользоваться услугами проституток. Многие гимназисты получали первый сексуальный опыт именно с прислугой или в борделе. Нередко в сознании образованного мужчины отношение расщеплялось: то, что позволено с проституткой, невозможно с супругой — женщиной, равной по положению.

«Пушкин простудился, дожидаясь у дверей одной б...., которая не пускала его в дождь к себе для того, чтобы не заразить его своею болезнью»,— сообщал Александр Тургенев Петру Вяземскому летом 1819 года. Сам Пушкин записал анекдот: «Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. "Я женат",— отвечал Рылеев. "Так что же,— сказал Дельвиг,— разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?"»

В самом конце 1856 года в жизни студента четвертого курса Главного педагогического института Николая Добролюбова произошло событие, оказавшее огромное влияние на всю его последующую короткую жизнь. Он стал посещать некую Машеньку — проститутку, предлагавшую свои услуги на частной квартире. Машенькой на самом деле звалась Тереза Карловна Грюнвальд. Тереза была чуть младше Добролюбова, происходила, видимо, из семьи петербургских немцев.

Добролюбов писал в дневнике 7 января 1857-го: «В семь часов поехал я к Машеньке и остался там весь вечер и ночь… С ней можно бы жить и ужиться, особенно мне. Но нельзя не согласиться, что плохое ремесло публичной женщины у нас в России. Они все необразованны, с ними говорить о чем-нибудь порядочном трудно… Признаюсь, мне грустно смотреть на них, грустно, потому что они не заслуживают обыкновенно того презрения, которому подвергаются».

Как отмечает историк литературы Алексей Вдовин в книге «Добролюбов. Разночинец между духом и плотью»:

Русские литераторы в стороне не остались — и словом, и делом. Гуманистический тренд спасения «магдалин» заметила Авдотья Панаева: «Тогда писатели выказывали большое сочувствие к женскому вопросу тем, что старались опоэтизировать падших женщин». Так что прогрессивный Добролюбов действовал в духе времени, хотя и ругал себя: «Я досадовал на себя за то, что позволил хоть малейшему чувству вкрасться в наши животные отношения с Машенькой. Ведь это все грязно, глупо, жалко, меркантильно, недостойно человека». Добролюбов искренен и эмоционален, но, как отмечает Вдовин, «ни разу не пользуется в своих дневниках и письмах словами "проституция" или "проститутка"».

Вероятно, Добролюбов помог Грюнвальд выкупиться из дома терпимости в 1857 году, они съехались, однако совместная жизнь не удалась. Николай Чернышевский отговорил друга от женитьбы на девушке, которая была «добрая, честная, но совершенно необразованная, не умевшая даже и держать себя хоть бы так, как умели держать себя горничные».

«Избегать *** и пьяниц»,— эта запись открывает дневник 1847 года Льва Толстого, прошедшего в 19 лет лечение от гонореи, полученной в публичном доме. Однако слова не сдержал и до женитьбы все же позволял себе вольности, посещая бордели с отрочества. Спустя годы он признался: «Когда меня братья в первый раз привели в публичный дом и я совершил этот акт, я потом стоял у кровати этой женщины и плакал».

В октябре 1883-го он, студент-медик Московского университета, писал брату из Москвы как опытный ходок: «С Лейкиным приезжал и мой любимый писака, известный Н. С. Лесков. Последний бывал у нас, ходил со мной в Salon, в Соболевские вертепы...», имея в виду дома терпимости, располагавшихся в Соболевом переулке — недалеко от Цветного бульвара. Литературовед Дональд Рейфилд в книге «Жизнь Антона Чехова» отмечает: «Если у Чехова и были "проблемы с женщинами" в том смысле, что близость с ними непременно должна быть легкомысленной, порой анонимной и не предполагающей эмоциональной привязанности, то эти проблемы вполне могли иметь причиной его свидания с проститутками».

Валерий Брюсов красочно описал первый поход с одноклассниками в бордель в наброске 1895 года: «Был жаркий июньский вечер, когда я входил со своими новыми друзьями в какой-то жалкий притон. В голове у меня шумело от впервые в жизни выпитой водки, и какими-то привидениями казались мне полураздетые женщины, сидевшие в ряд на стульях, каким-то тяжелым неприятным ароматом — запах, подымавшийся от голых тел… Да! это было возможно, и возможно было даже целовать эту женщину, и сжимать ее в объятиях, и потом в истоме прижаться к ее груди. И я снова услыхал сиповатый смех, и новый приступ отчаянья овладел мною, теперь это было уже раскаянье».

«В Нижнем поселилась кокотка Марья Захаровна, молодая высокая блондинка. К ней хаживали институтцы побогаче: она в одного влюбилась и чуть его не застрелила в припадке ревности»,— вспоминал бурную юность поэт Борис Садовской.

С ранних лет посещал бордели и другой поэт — Александр Блок. Его жена Любовь Менделеева-Блок сообщала в мемуарах: «Физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет это — платная любовь, и неизбежные результаты — болезнь». Максим Горький в мемуарах рассказал историю, услышанную от проститутки, клиентом которой был Александр Блок. Поэт дал проститутке выспаться, услуг не требовал, заплатил щедро. Сам Горький жизнь дна знал не понаслышке. Вспоминая о своем друге писателе Леониде Андрееве, Горький упоминает встречу со столичными проститутками «где-то на Разъезжей улице, в углу грязного двора, заваленного бочками и дровами, во втором этаже деревянного флигеля, в двух маленьких комнатах, среди стен, убого и жалобно украшенных открытками». «Высшее и глубочайшее ощущение в жизни, доступное нам,— судорога полового акта»,— философствовал пьяный Андреев.