«Крым — мой»

Сотрудник Эрмитажа Александр Бутягин, задержанный в Варшаве в декабре 2025 года по запросу Украины, вернулся в Россию. В интервью корреспонденту "Ъ" Марии Барановской он рассказал о пребывании в польской тюрьме, о связи археологии и политики, о том, как изменилась его работа после 2014 года — и ответил на вопрос «чей Крым?».

— Расскажите про условия пребывания в польском СИЗО.

— Мне не с чем сравнить. Но это была четырехместная камера, из нее никуда нас не выпускали, кроме как на ежедневную прогулку по тюремному дворику на час. Еще было такое место — светлица, куда теоретически раз в неделю можно было напроситься поиграть в пинг-понг. Мылись дважды в неделю.

— Как обстояли дела с едой?

— Кормили сытно, но очень невкусно: какой-то маргарин дают, иногда и его забывали, нарезанную булку на весь день. На завтрак обычно колбаса или полторы сосиски. Обед нормальный, то есть суп, иногда даже борщ, затем пюре или макароны. Иногда был компот. Самое классное на ужин — это холодный рис с творогом, а вот рис с яблоком — уже не так весело.

— Кем были ваши сокамерники и какие у вас были с ними отношения?

— Отношения с сокамерниками были хорошими. Уже в конце к нам попал один словак и сказал, что наша камера — просто рай: в ней нормальные люди и он вообще такого еще не видел. Мне очень повезло с одним пожилым поляком, которому было за семьдесят,— очень образованным, много видевшим мир, отлично говорившим по-английски и понимающим русский. Мы с ним, в общем, могли обсуждать все что угодно, от политики до искусства.

Был один взяточник, простой поляк; его даже выпустили до суда, потому что он просто передавал чужую взятку.

Также был поляк, сидевший за фашизм, коммунизм и антисемитизм одновременно — сложный человек. Но и с ним у меня тоже были нормальные отношения.

Еще водитель, который ждал экстрадиции в Германию за контрабанду. Очень оптимистичный человек.

— За время ареста вы написали две научные книги — как это возможно без интернета, справочников и компьютера? Планируете издать эти сочинения?

— Многие отмечают это как героизм, но на самом деле это был просто вопрос выживания — нужно же как-то поддерживать свои мозги. Сделать это очень сложно, потому что развлечений в тюрьме немного. К сожалению, я обыграл всех своих сокамерников в шашки, и они перестали со мной играть, потому что я выигрывал практически стопроцентно. Тогда мы перешли на карты. Ну сколько можно в них играть? В конце концов, это не то чтобы дико интеллектуальная игра. И вот я писал с самого первого дня, старался это делать ежедневно. Даже если я болел, к счастью несильно.

Их еще надо до этого перебить в электронный вид, потому что пока я успел только один маленький текст. До этого как-то руки не доходили. А там все-таки объем в сотни страниц, это займет месяцы. Конечно, надо попробовать. Зря я что ли старался?

Я написал «Древнюю Грецию в 50 предметах», хотелось бы ее довести до ума. Только нужно перепроверить местами. Успел процентов на 40 написать «Рим в 50 предметах». Сочинил статью о том, что такое археология в искусстве, кучу заметок, восемь рассказов и с десяток стихотворений. Дело в том, что я член Союза писателей по разделу «Поэзия». Есть идея смешать эти рассказы, добавить предыдущие немногочисленные стихи и тюремные заметки и издать художественную книжку.

— Сколько часов в сутки отводилось для письма и чтения?

— В принципе, давали восемь часов сна, то есть когда просто выключают свет в камере. После вечернего отбоя где-то в 18:30 — свободное время, и ты можешь делать все, что хочешь, потому что охрана почти гарантированно не зайдет.

Технически ты, конечно, можешь пытаться писать в туалете, но там такая система: нажимаешь на кнопочку, и свет горит три минуты. У нас был один товарищ, который сам писал апелляцию и дописывал ее в туалете. Но я обычно справлялся без этого.

— Как вы узнали о том, что будет производиться обмен?

— До меня сначала дошел слух от эрмитажников. Примерно через неделю пришел адвокат и сказал, что есть такой вариант, но для этого я должен был сделать некоторые процессуальные действия, рискованные с точки зрения законодательства. Я же стандартно проходил все эти польские процедуры экстрадиции и технически мог в конце жаловаться в Европейский совет по правам человека. Там были шансы, насколько я понимаю. Потому что условия в тюрьмах Украины считаются нечеловеческими, и туда Европа предпочитает не отправлять людей. Но польские власти были готовы отослать хоть завтра, но законодательно это было невозможно. Обмен мог совершаться только в том случае, если я, находясь в распоряжении Министерства юстиции Польши, отказываюсь от апелляции. А если ты отказываешься от апелляции, то все дальнейшие действия уже невозможны, так как ты сам не захотел проходить все законные процедуры. В этом был некий риск: если бы обмен сорвался, я мог бы оказаться в абсолютном распоряжении министра, который с радостью бы меня экстрадировал на Украину.

— Что с вами было после отказа от апелляции?

— Адвокат просил меня никому об этом не говорить, я так и поступил. Подписал документы. На следующий день он снова пришел и сказал мне, что все идет нормально и, по его сведениям, до конца месяца это должно закончиться. До конца месяца оставалось три дня. Вечером, когда меня стали переводить в другую камеру, мои сокамерники очень забеспокоились, потому что терять хорошего человека не хочется. Утром меня уже отвезли на обмен.

— Как проходил сам обмен?

— По классике.

Я, конечно, разочарован, что не было моста, как в фильме «Мертвый сезон». Но в остальном все проходило примерно так.

Поляки везли меня в маске и наручниках, хотя непонятно зачем. Это, как мне объяснили, нужно было для моей же безопасности. Потом меня выпустили на пограничном пункте, где я, пока сидел полчаса, вел светский разговор с охранником; он говорил по-русски. А потом нас подвели к границе, с другой стороны подвели обвиняемого, и мы перешли с вещичками. Меня поприветствовал человек от имени президента Белоруссии, завели в здание и оставили одного посидеть в комнате, прийти в себя.

— На пресс-конференции в Эрмитаже вы сказали, что процесс по вашему делу еще не завершился, что это значит?

— Это ничего не обозначает, потому что с точки зрения закона я вернул себя в первобытное состояние. То есть преследование Украины продолжается, оно не закончено. Обмен такого типа — не юридическая процедура, это решается на уровне межгосударственных отношений. В общем, грубо говоря, меня отпустили.

— Вы планируете выезжать за территорию России?

— Украина пыталась меня поймать везде. Она обращалась к некоторым странам Европы, но те оставили их просьбу без внимания. К примеру, Кипр и Италия. Поэтому технически я, конечно, могу рисковать и кататься по этим странам. Но вообще не хочется. Мне кажется, надо обождать неопределенное время.

— Ваши коллеги и друзья собирали деньги на оплату юриста и на другие необходимые вещи. Помогала ли вам дирекция Эрмитажа, МИД и другие госорганы?

— В Эрмитаже был объявлен сбор средств среди сотрудников. Дирекция музея оповещала о деле всех и действовала, насколько я понимаю, через правительство и президента, то есть на самом высшем уровне. Это сыграло очень важную роль во всей этой истории. МИД тоже помогал — раз в три недели меня навещали представители посольства. Я ужасно благодарен друзьям и всем, кто помогал. Потому что это очень непросто организовать, особенно учитывая, что все происходило в ЕС.

— Вы считаете поддержку достаточной?

— Как видите, поддержка шла с разных сторон. Да, друзья организовали этот сбор средств, и многие постфактум, насколько я знаю, говорят: «Вообще-то это было все не нужно», потому что все прекрасно сложилось. Но, во-первых, никто не знал, что так сложится. Я существенно выделялся на фоне своих сокамерников, к которым просто никто не приходил. Я же держался от визита до визита. И, конечно, у меня было все, что мне нужно. Тюрьма была очень плохо организована — всегда все затягивалось, постоянно что-то шло не так. Я даже не думаю, что это было по отношению ко мне, так как с остальными все было точно так же. По современному польскому законодательству тюрьму контролирует сама тюрьма. Когда наш омбудсмен спросил, все ли у меня в порядке, отвечали на это сотрудники тюрьмы, и, естественно, они выяснили, что все просто замечательно. Забавная система для европейской практики; да и так не везде, насколько я понимаю, это такая особенность Польши.

— Чувствуете ли вы поддержку российского научного сообщества? Поддержал ли вас кто-нибудь из западных коллег?

— Мне писали абсолютно разные во взглядах люди. Это даже для меня было удивительно. Все-таки я маленький человек и известен в определенных сферах. Тем не менее помогали многие. Российское сообщество вообще высказывалось, естественно, очень мощно на самых разных уровнях. Мне очень сочувствовала польская переводчица, которая появилась на самом первом этапе, когда меня только арестовали. И она говорила: «Ну, в России волна-то точно поднимется». Что в России — я был уверен, а в Европе — не знаю. Была попытка перевести меня на домашний арест, которую суд отверг сразу же. Они даже не могли помыслить себе ситуацию, при которой русского можно было бы выпустить из тюрьмы. И адвокат говорил: «Вы знаете, о вас вообще не было речи». Речь была о России, о русских, но не о вашем случае.

Я видел шесть писем в поддержку. Среди написавших были и российские ученые, живущие в Европе, и европейские ученые, с которыми мы лично не знакомы. Я знаю, что итальянские ученые целой группой написали коллективное письмо; были и частные письма и так далее.

Конечно, эта волна была не такой большой, как в России. Отчасти их можно понять, потому что они тоже находятся под давлением. Ну а многие, видимо, действительно не хотели меня поддерживать.

— В соцсетях бурно обсуждали ваше решение отправиться с циклом лекций в страны ЕС, да еще и публично анонсировать его. Отсюда вопрос: вы думали о таком развитии событий или оно стало для вас полной неожиданностью?

— Конечно, я предполагал, что такое может произойти. Но ведь я до этого уже два раза съездил в Европу, и ничего не случилось. Поэтому я решил, что Европа не будет играть в эту игру. Я не знал, что каждая страна Европы принимает такое решение самостоятельно. И это была моя ошибка. Я думал, что европейское сообщество не захочет втягиваться в охоту на гуманитарных ученых. Но оказалось, что некоторые страны вроде Польши с радостью включились.

— Вы знали о том, что Украина обвиняет вас в «умышленном незаконном частичном разрушении объекта культурного наследия, совершенном в отношении памятника национального значения» и намерена объявить в международный розыск?

— Я слышал об этом, хотя никакого официального уведомления не было. Мне писали в свое время об этом крымские коллеги. В действительности с этой статьей есть проблема — в Уголовном кодексе Украины есть другая статья, которая называется «Работы без разрешения». Формально это оно и есть. Меня же хотели привлечь по статье «Уничтожение памятника культурного наследия с целью поисков движимого имущества для обогащения». Это никак не может быть применимо ни к какому профессиональному археологу, потому что никакого личного обогащения у меня не было. И это легко доказуемо. Во-первых, вот эта статья о работе без разрешения — она не экстрадиционная. Она до года, а до года экстрадиция не рассматривается. Во-вторых, она же некрасивая и неинтересная. Другое дело — страшные русские, которые рушат культурное наследие. Доказательства Украины были ужасно шаткими, и то, что даже было прислано в Польшу, выглядело очень сомнительно. Польский суд занял позицию, что это вообще не наше дело: на Украину отправим, а там разберутся.

— Как вы отреагировали, когда узнали, что рассматривавший ваше дело польский судья Дариуш Любовский подал в отставку из-за сомнений вышестоящих судебных инстанций в его беспристрастности?

— Я думаю, что мой процесс в том числе повлиял на это. Но его оставили меня судить, ведь если бы его сместили и признали ангажированным, тогда пришлось бы пересматривать все остальные его решения. А на это суд идет в самом крайнем случае. К слову, он любил читать мораль, говорить очень странные вещи… К примеру, в самом начале процесса он говорил: «Вообще мы делаем технические вещи, и решение об этом вопросе впоследствии будет принято министром справедливости или даже на переговорах Украины и России». Это как минимум непрофессионально. А еще он читал мне целую речь о том, как мне будет здорово в польской тюрьме и как она прекрасна по сравнению с российской. И сказал, что не допустит помощи со стороны России. Хотя Россия законно может мне помогать на территории Польши. В протокол это не попало.

— Почему Италия, Чехия и Нидерланды спокойно отнеслись к вашим приездам, но именно Польша арестовала вас?

— Страны бывшего соцлагеря, во всяком случае на уровне их правительств, относятся к России намного более болезненно. Если посмотреть, например, на сложную историю Восточной Европы за последние 500 лет, то между Россией и Польшей, Украиной и Польшей много враждебности. Тем не менее, как выразился мой адвокат: «С вашим процессом было бы все нормально, если бы Польша не была таким хорошим другом Украины». То есть сейчас в рамках помощи Украине делается все, несмотря на какие-то неурядицы, на которые закрываются глаза.

— Некоторые эмигрировавшие из России ученые писали в соцсетях, что считают неприемлемым ваше решение продолжать раскопки в Крыму после 2014 года. Что бы вы им на это ответили?

— Это их личный выбор, пусть они с ним живут.

Понимаете, никакого преступления в научной работе быть не может. Очень хорошо быть чистым и белым, когда ты сидишь в Европе и свысока рассуждаешь. Археологический памятник не виноват в том, что вокруг него воюют или он куда-то переходит.

Впервые я побывал на территории памятника в 1985 году. В 1987-м я первый раз там работал школьником, с 1990 года — студентом, а с 1999 года — начальником. Памятник остался тем же самым памятником. За это время он перешел под разный контроль трижды. Политика — вещь колеблющаяся, почему от нее должно зависеть исследование интересного объекта? Я этого не понимаю. Моя задача как ученого — исследовать памятник, который я люблю, знаю и на котором работаю с детства. И я пытаюсь это делать при любой возможности. Попробую привести пример: живет какой-нибудь носорог, которого охраняют в заповеднике. Потом раз — и границы сдвинулись. И вы не можете его охранять, потому что это не этично? То есть пусть он там сдохнет, зато мы не пересекали границу. Вы скажете, что носорог все-таки живое существо. Вот и объект научный тоже обладает определенной научной жизнью. Я даже не говорю о том, что им могут заинтересоваться вандалы, осыпаются борта, что-то разрушается…

— Были ли среди ваших российских коллег те, кто решил больше не работать в Крыму после 2014 года?

— Некоторые прекратили работу после начала СВО по той причине, что ракеты по небу летают. Но я не слышал, чтобы хоть одна экспедиция прекратила работу после 2014 года. Надо сказать, что и украинцы к этому относились одно время абсолютно равнодушно.

— Вы обсуждали раскопки в Крыму с украинскими коллегами?

— Фактически да. Но долгое время это никого не интересовало. А где-то в 2019 году кто-то вдруг решил привлечь к этому внимание, и тогда начались сначала санкции, а потом и уголовные дела. Конечно, каждый делает свой собственный выбор. Мой выбор прост: я ставлю научную значимость выше остальных.

— Обсуждая ваш выбор, в соцсетях многие пишут: «Если украинские археологи больше не могут копать в Крыму, то никто не должен копать. Лежат эти артефакты в земле 2000 лет — ну пусть еще полежат». Могли бы вы объяснить, возможен ли такой сценарий и какие у него были бы последствия?

— Начнем с того, что украинские археологи на моем памятнике не копали никогда.

Кстати, у меня были очень хорошие отношения с украинскими начальниками. Они приезжали только для сдачи предметов в музей, а фактически работа все равно продолжалась теми же самыми людьми.

Бронза разрушается, а керамика расслаивается, и неизвестно, насколько долго и что именно пролежит в земле. Археологические памятники не должны страдать от политики и выходить из научного оборота. Главным последствием было бы даже не то, что какие-то части разрушились, а то, что объект ушел бы из науки. Когда объект перестает исследоваться, он пропадает. А опыт показывает, что многие спорные территории могут быть в таком состоянии 50, 100 лет и больше. И что, теперь археологические объекты на их территории стали проклятыми? Они чем-то это заслужили? Нет. К тому же археологи имеют преемственность и стараются не допускать ситуаций, когда копают разные экспедиции. Но я еще раз подчеркну: никто, кроме меня, не работал на этом памятнике. И мне, который потратил на него больше четверти века своей жизни, кажется ужасным, если бы он там так и остался неисследованным.

— Изменилось ли что-то в вашей работе в Крыму после 2014 года?

— Мы стали давать отчеты не в Киев, а в Москву. Кстати, в России к ним более жесткие требования предъявляют. Нам пришлось и приходится в этом смысле больше работать, чтобы сделать еще лучше отчет, чем мы делали раньше. Пожалуй, все.

— Где хранятся артефакты, которые вы нашли в Крыму?

— Они всегда хранились и продолжают храниться в Керченском музее древностей, который сейчас называется «Восточно-Крымский историко-культурный музей-заповедник».

— Их не вывозили даже для выставок?

— Нет, была одна небольшая выставка. Может, их вывозили куда-то еще. Собственно, я не являюсь сотрудником этого музея и это не ко мне вопрос.

— Какие важные для науки находки или научные открытия вы сделали в Крыму с 2014 года?

— В 2018 году, если не ошибаюсь, была найдена мраморная статуя, один метр десять сантиметров. Она выставлена на экспозиции Керченского музея. И в 2022 году мы нашли золотой клад из 30 статеров Александра Македонского и Филиппа III Арридея.

— А за весь период исследований?

— В 2002 году мы обнаружили значимый клад медных монет (включал 753 медные монеты, отчеканенные в Пантикапее.— “Ъ”), в 2003-м — мирмекийский клад кизикинов из электра, 99 монет (в V — начале IV века до нашей эры кизикины являлись основной денежной единицей побережья Черного моря.— “Ъ”). Электр — это сплав золота и серебра. Все это тоже хранится в Керченском музее.

— В соцсетях и украинских СМИ вас связывают с музейно-храмовым комплексом «Новый Херсонес» в Севастополе, вы как-то с ним связаны?

— Нет, я никак не связан. Я не работал там, меня один раз попросили туда съездить, посмотреть что-то с точки зрения археологической методики. У меня не вызвало вопросов. Но я даже не давал никаких письменных отчетов.

— Украинцы утверждают, что именно там при строительстве и были разрушены археологические памятники.

— Я так не считаю, но это вопрос не ко мне.

Эту территорию занимали бесконтрольно и в советское, и в украинское, и в российское время военные части. Очень странно рассматривать после этого археологическое исследование как «уничтожение культурного наследия».

Мне кажется, что все как раз наоборот.

— В мире много спорных территорий, но большинство далеких от археологии людей никогда не задумывались, ведутся ли там археологические раскопки. Известны ли вам примеры активных раскопок на спорных территориях?

— Это постоянно происходит везде. Потому что как бы археологические объекты должны исследоваться. Если появляются ученые, они к ним пытаются подобраться любыми способами. Но до ареста дело, как правило, не доходило. Я в этом смысле первый и, надеюсь, единственный.

Когда проходит время, все начинают смотреть на научную составляющую. Хороша она была или плоха? Если она хороша, то все прекрасно пользуются этими материалами. А если бы люди перестали ими пользоваться, это было бы еще более смешно. Получается, что памятники виноваты в том, что их нашли в какое-то спорное время. Согласитесь, что это совершенно иезуитский подход.

— Были ли случаи, когда ученые из-за раскопок подвергались остракизму в международной научной среде?

— Не припомню такого. Европа даже выпускала немецких ученых, которые служили в соответствующих частях, носили военную форму и занимались вывозом артефактов с восточных территорий. Как было сказано в одной книжке, одного из них, конечно, арестовали, но вскоре отпустили, поскольку он был очень хорошим специалистом. Я ни в коем случае не сравниваю себя с ним, но говорю о том, что гонять ученых считалось чем-то несерьезным. Ну что с них взять? Странные ребята. А сейчас в области политики все постепенно становится более дозволенным. И те вещи, которые раньше казались невозможными, сейчас используются в политических и пропагандистских целях.

Понятно, что любая пропаганда использует меня теперь и в одну, и в другую сторону. С одной стороны — как страшного грабителя и уничтожителя объектов, с другой — как героя.

Но я просто ученый, который всю жизнь хотел изучать свой памятник, испытывать от этого огромное удовольствие, публиковать все это и рассказывать об этом людям.

— Почему вы выбрали Крым объектом изучения?

— Это очень личная история. Я был очень болезненным мальчиком, и мать реально думала, что я умру, когда мне было два года. Беспрерывно болел и легочными, и желудочными заболеваниями, воспалениями легких, трижды страдал от скарлатины… Врачи посоветовали чаще бывать на море. И папа с мамой стали меня возить, пытаясь совместить отпуска, чтобы я был там подольше. Крым — мое первое воспоминание. Я четко помню, как мне еще не было трех лет и мама по дороге туда говорит: «Море, море, Саша, смотри». И я вглядываюсь в нечто синее. Это усилие, видимо, и закрепилось у меня в голове. И дальше я был в Крыму практически каждый год своей жизни. Иногда невежливые керченские парни наезжают на меня, что я «понаехавший». А я говорю: «Да я твой город знаю лучше, чем ты. Мы с тобой еще поговорим». С моей точки зрения, это просто место, где я отдыхал, работал и бывал постоянно. У меня даже есть текст под названием «Крым — мой».

— А с точки зрения науки?

— Это очень своеобразная территория, где сгруппировались разные виды ландшафтов. Там единственный на территории Европейской России средиземноморский климат, не считая Кавказа. Это привело к тому, что здесь постоянно велась торговля с кочевниками и в этих долинах жили все кому не лень. Вплоть до того, что на одной стороне долины могли жить люди одной культуры, а на противоположной — другой. Вот эта сжатость гигантского количества культур и приводит к огромному интересу к Крыму. Римляне, греки, генуэзцы, византийцы, готы, славяне, скифы, сарматы, авары, татары, монголы — все, что хочешь. Это просто археологическое чудо — Крым. И вы хотите его просто изъять из мирового научного багажа в силу политических сложностей? Справедливо ли это по отношению к тем людям, которые жили там тысячелетиями и оставляли эти памятники? Я считаю, что нет.

— Часто слышу фразы в духе: «Мы живем в исторические времена», «Снова началась Большая История». Вы себя ощущаете частью этой Большой Истории?

— Я бы сказал, что Фукуяма со своим «Концом истории» должен был бы перевернуться в гробу, но он, к счастью, жив. Он ошибся, и это уже совершенно ясно. Когда ты слышишь что-нибудь вроде «США выходят из НАТО» — еще даже год назад это звучало бы ерундой, не так ли? А десять лет назад это было бы невозможно. Безусловно, мы живем в очередной переломный период. Один я пережил в молодости — разрушение Советского Союза и всего этого социалистического блока. Теперь я перехватил второй. Будем надеяться, что он будет не страшно разрушительным. И волею судеб я оказался действительно фигурой, фамилия которой произносилась гигантскими администраторами — чего я никогда не ожидал. Я предполагал, что могу стать известным, но думал, что это будет благодаря моим творческим и научным талантам. Находясь в польской тюрьме, мы не раз говорили о том, что я — маленький человек, попавший в гигантские исторические времена. К счастью, они меня не сломали — варианты были. Возможно, этот случай будет мелькать дальше и вызывать разные ассоциации у людей. В этом смысле я, безусловно, попал в историю — не в историю науки, а в историю вообще. Хорошо ли это для меня? Я не очень рад. И люди узнают меня на улице раз в пять чаще, чем раньше.

— Если подходят, что вам говорят?

— Ну, видите, синяков на лице пока нет. Все сочувствуют, радуются возвращению. Во всяком случае до настоящего момента. Но мне такое внимание во многом кажется незаслуженным. Что я сделал? Посидел пять месяцев в тюрьме? Это невесело. Я, как видите, на ногах, в здравом уме и надеюсь, что физические и психические последствия будут минимальными. Но в силу этого я становлюсь фигурой, которую можно играть даже без меня, выставляя тем или иным. А это неприятное чувство — ты какой-то персонаж, который теперь будет типическим. То есть без меня о моей фигуре будут высказывать какие-то мнения и выстраивать какую-то свою политику или философию. В этом смысле ты как будто теряешь свою личность. Но теперь уже ничего не поделаешь.

— Говорят, что опыт тюремного заключения серьезно меняет человека. Вы изменились?

— В чем-то, наверное, да. Скорее, этот опыт дал мне возможность сразу понять, что вообще в жизни главное. И, как ни удивительно, главным, безусловно, являются твои близкие люди. О работе я вспомнил только через месяц. Но у меня не было, правда, ни одного проекта, который нельзя было бы завершить без меня. То есть в первую неделю я думал исключительно о том, что жизнь моей маленькой семьи полностью разрушена и что с этим делать. О себе я стал думать уже на второй период, когда удалось что-то наладить с адвокатом, с посольством и когда я понял, что дом сейчас не рухнет. И это мне надо запомнить. Потому что до этого момента в моей жизни было все построено ровно наоборот.