Великая вдова советского шестидесятничества
Умерла Зоя Богуславская
На 103-м году жизни умерла Зоя Богуславская, литературовед, писатель и крупный культурный деятель как советских, так и постсоветских времен. В истории она останется прежде всего как «Оза» — героиня одноименной поэмы (1964) Андрея Вознесенского, ее мужа на протяжении сорока шести лет.
История любви Зои Богуславской и Андрея Вознесенского легендарна: жизнь прописала сценарий, какой не приснится никакому Голливуду
Фото: Анатолий Гаранин / РИА НОВОСТИ
История любви Зои Богуславской и Андрея Вознесенского легендарна: жизнь прописала сценарий, какой не приснится никакому Голливуду
Фото: Анатолий Гаранин / РИА НОВОСТИ
Только в России ХХ века сложился уникальный институт «литературного вдовства». Речь не просто о вдовах, хранящих память о своих спутниках жизни: бери выше. Избранные вдовы навсегда повенчаны не с конкретным писателем, а с целой эпохой, которую этот писатель воплощал.
Надежда Мандельштам воспринималась как вдова Серебряного века. Лиля Брик — как вдова футуризма. Ну а Анна Ахматова, по остроумному замечанию Виктора Топорова, как вдова всей русской литературы.
Зоя Богуславская — великая вдова советского шестидесятничества.
История их любви с Андреем Вознесенским легендарна: жизнь прописала сценарий, какой не приснится никакому Голливуду.
Познакомившись с ней, молодой (на девять лет моложе Зои) гений буквально обезумел. Дело даже не в гусарских выкрутасах, когда Богуславскую, путешествовавшую по Волге, на каждой пристани ждал то огромный букет цветов, то взволнованные телеграммы, а то и сам воздыхатель. Опять-таки бери выше.
Его страсть породила ярчайшее и безумное событие советской поэзии — поэму «Оза», «тетрадь, найденную в тумбочке дубненской гостиницы».
Ее эстетический радикализм и чувственный накал были таковы, что от «тетради» в ужасе отшатнулся «прогрессивный» «Новый мир». Зато охотно и без купюр опубликовала «черносотенная» «Молодая гвардия»: парадоксы оттепели.
«Аве, Оза. // Ночь или жилье, // псы ли воют, слизывая слезы, // слушаю дыхание Твое. // Аве, Оза... // Оробело, как вступают в озеро, // разве знал я, циник и паяц, // что любовь — великая боязнь? // Аве, Оза... // Страшно — как сейчас тебе одной? // Но страшнее — если кто-то возле. // Черт тебя сподобил красотой! // Аве, Оза! // Вы, микробы, люди, паровозы, // умоляю — бережнее с нею. // Дай тебе не ведать потрясений. // Аве, Оза...»
Еще до публикации Вознесенский читал поэму публично, и сидевшая в зале Богуславская сгорала от ужаса: как же так, ей, мужней и верной жене (вторым мужем ее тогда был самый молодой Сталинский лауреат кибернетик Борис Каган), так вот объясняются в любви с трибуны. Очевидно, большинство присутствующих не знали, о ком идет в поэме речь, но она-то знала.
«Зоя,— кричу я,— Зоя!..» // Но она не слышит. // Она ничего не понимает. // Может, ее называют Оза?»
Поэзия победила: Зоя стала женой Вознесенского. Но клятву, данную в поэме, он не сдержал: «Дай тебе не ведать, как грущу. // Я тебя не огорчу собою. // Даже смертью не обеспокою. // Даже жизнью не отягощу». Ему, любвеобильному, доводилось и изрядно Озу «огорчать собою», и «обеспокоить» растянувшимся на пятнадцать лет мучительным умиранием.
После смерти Вознесенского Богуславская создала литературную премию «Парабола», названную в честь его второго сборника, и основала Культурный центр Андрея Вознесенского на Большой Ордынке. Посвященные ему страницы — лучшее в ее циклопических мемуарах «Халатная жизнь», получивших в 2025-м «Большую книгу»,— едкой, нарциссической, субъективной энциклопедии отечественной культуры за семьдесят лет (см. “Ъ” от 12 сентября 2025 года).
Да и не только отечественной.
В их доме бывали все-все-все, включая американских сенаторов, президентов и Боба Дилана. А Марка Шагала она, например, подружила с Зурабом Церетели.
Дочь выдающегося станкостроителя Бориса Богуславского, Зоя несколько детских лет провела, как, скажем, и Ирина Антонова, в веймарской Германии. Вызвав ярость отца, поступила на театроведческий факультет ГИТИСа и защитила диссертацию о пьесах Александра Корнейчука. Последовали монографии о таких же классиках соцреализма Леониде Леонове и Вере Пановой и собственная проза: повести «И завтра», «Семьсот новыми», «Защита», «Наваждение».
Читать эту прозу сейчас странно, да странно было, наверное, и в 1960–1970-х. Бытовые коллизии в духе Юрия Трифонова оборачивались фантасмагорическими вывертами. Так, герой-литературовед набредал в полубреду на драгоценные письма драматурга Сухово-Кобылина, которые должны были раскрыть тайну убийства его французской любовницы. Но письма оборачивались посланиями современного полярника, а потом дневником стюардессы, погибшей над Гималаями.
Гораздо важнее была ее роль своего рода серого кардинала советской культуры. Много лет она проработала ответственным секретарем сектора литературы комитета по Ленинским и Государственным премиям.
То есть готовила синклиту справки, как сказал бы Борис Пастернак, «Кому быть живым и хвалимым, // Кто должен был мертв и хулим».
Еще несколько лет — членом сценарно-редакционной коллегии легендарного мосфильмовского Творческого объединения писателей и киноработников. Созданной на пике оттепели во главе с Александром Аловым, Владимиром Наумовым и Юрием Бондаревым лаборатории авторского кино. Оттуда вышли, преодолев препоны, «Андрей Рублев» Тарковского, «Июльский дождь» Хуциева, «Время, вперед!» Швейцера. Шедевр на шедевре.
Последний организационный подвиг Богуславской — создание в 1991 году первой независимой культурной премии «Триумф», вполне заменившей и Ленинские, и Государственные премии былых времен.
Но все же что весь этот послужной список на фоне строк Вознесенского:
«Зачем стреножить жизнь, как конокрад? // Что наша жизнь? // Взаимопревращенье. // Бессмертье ж — прекращенное движенье, // как вырезан из ленты кинокадр. // Бессмертье — как зверинец меж людей. // В нем тонут Анна, Оза, Беатриче...»
Теперь, вслед за Лаурой, Беатриче или загадочной «смуглой леди» шекспировских сонетов, в бессмертии утонула и сама Оза.