Бунт на кинокорабле

Сорок лет назад, с 13 по 15 мая 1986 года, в Кремлевском дворце съездов прошел Пятый съезд кинематографистов, во многом изменивший лицо страны и ее культуры. Андрей Плахов, бывший его активным участником, вспоминает это судьбоносное событие.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Приход к власти в 1985 году Михаила Горбачева породил некоторые надежды, но советская жизнь не спешила меняться, в том числе кинематографическая. Чиновники и редакторы Госкино строго вычищали из сценариев малейшие намеки на крамолу. На студиях, в Союзе кинематографистов по-прежнему всем заправляли «генералы» и «комиссары», неприкасаемые для критики.

Правда, в прессе стали появляться нелестные публикации о состоянии кинематографа.

Общественность начала задаваться вопросом, почему не пользуются зрительским успехом статусные советские фильмы: они все чаще проваливались в прокате, на них сгоняли солдат или школьников, а в отчетных цифрах посещаемости практиковались приписки.

В некоторых публикациях даже затрагивалась табуированная тема: лучшие режиссеры, такие как Глеб Панфилов или Алексей Герман, сталкиваются с огромными препятствиями в реализации своих замыслов, а их готовые фильмы подвергаются жестокой редактуре или ложатся на полку.

Деформировался и высокий, заработанный в годы оттепели международный имидж советского кино. Отборщики крупнейших западных фестивалей столкнулись с нежеланием киночиновников давать им фильмы «диссидентов от кино» — Андрея Тарковского, Отара Иоселиани, Элема Климова.

И Тарковский, и Иоселиани, покинув родину, уже не первый год снимали за границей: из «диссидентов» они превратились в «невозвращенцев». К середине 1980-х стало ясно, что кинематография СССР, несмотря на ее многие достижения, пришла в состояние системного кризиса.

Съезду предшествовали бунтарские перевыборные собрания профессиональных секций Союза кинематографистов. В некоторых из них выбрали новых председателей, причем вовсе не рекомендованных и одобренных свыше.

Так и я, совсем еще молодой человек, возглавил секцию кинокритики, неожиданно для себя самого оказавшись в эпицентре съездовских баталий и назревшей культурной революции.

Главное, делегатами на большой съезд — а ведь именно они, делегаты, решали дальнейшую судьбу союза — отправили совсем не тех, кого полагалось по понятиям и ритуалам прежних лет.

Бунт на корабле начался с критиков — самой радикальной фракции. На их собрание заявился партийный куратор и зачитал список рекомендуемых на съезд делегатов: их было ровно столько, сколько требовалось избрать по отведенной критикам квоте. Это практически гарантировало нужный руководству результат.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Но тут встал скромный киновед Виктор Божович и, глядя на куратора невинными глазами, предложил расширить список, внести в него еще одну кандидатуру. Он выдвинул человека умеренного, партийного, совсем неопасного. Но партийцы застыли: они прекрасно знали, чем пахнет такая инициатива. Осмелев, стали вставать другие участники собрания и предлагать все новых кандидатов. Это значило, что будет запущен механизм тайного голосования с неравным количеством мест и кандидатов — самый страшный сон партийного функционера. Так и случилось.

Критики создали прецедент, слухи о котором мгновенно распространились. А потом началась цепная реакция, она дошла до того, что в секции режиссуры на съезд не выбрали главных кинобоссов — Бондарчука, Ростоцкого, Матвеева и самого Льва Кулиджанова, главу союза по кличке Спящий Лев. Все они, неизбранные, присутствовали на съезде в качестве подотчетных членов правления и секретариата, даже привычно восседали в президиуме, но права голосовать уже не имели. В итоге обстановка на съезде сложилась однозначно не в пользу старой номенклатуры. И конечно, при тайном голосовании их всех «прокатили».

Атмосфера в Кремле была сюрреалистической: фронда в самом сердце коммунистической цитадели.

В отчетном докладе Кулиджанов перепутал Литву с Латвией — а ведь это было время, когда назревал взрыв национального самосознания,— зал отреагировал саркастическим хохотом. Охрана Кремлевского дворца, где проходил съезд, никогда раньше не становилась свидетельницей такого непосредственного поведения.

Перевозбужденный зал устраивал овации ораторам, говорившим о болезненных проблемах, и «захлопывал» тех, кто пытался защитить старые устои: среди них оказался и Никита Михалков, назвавший неизбрание Бондарчука «ребячеством». И еще на этом съезде из уст киевского режиссера Михаила Беликова я впервые услышал слово «Чернобыль»: прошло полмесяца со дня катастрофы, но информация о ней только начала просачиваться сквозь цензурные заслоны.

Мне тоже довелось выйти на трибуну съезда, среди прочих тем я подверг критике профессионально беспомощную, идеологически спекулятивную картину Николая Бурляева «Лермонтов», которую старое руководство союза показало делегатам как образец достижений советского кино. Казалось бы, локальный вопрос, но сидевший в президиуме Сергей Бондарчук (тогдашний тесть Бурляева) воспринял это как посягательство на свой клан: легенда гласит, что ему пришлось вызывать неотложку.

Здесь был абсолютно кинематографический саспенс. Венгерский режиссер Ласло Лугоши сказал потом, что дежурно вежливые выступления представителей «братских киносоюзов» из соцстран, прерывавшие драматический сюжет съезда, напоминали телефонный звонок во время полового акта. Здесь была мистика: по кремлевскому саду фланировал туда-сюда солдат с соколом на плече, в разгар сухого закона делегаты пили водку из ладоней Маргариты Тереховой. В воздухе пахло исторической предопределенностью. Все чувствовали, что стали участниками судьбоносного события. На следующее утро те, кому удалось поспать, проснулись в другой стране.

Этот съезд назвали историческим, хотя также истерическим, а впоследствии появилось много желающих «отменить» и обесценить его, объявить чуть ли не диверсией.

Хотя это был совершенно спонтанный выплеск давно копившихся недовольств и эмоций.

Если у кого и произошла истерика, то не у «хулиганов», сгонявших со сцены неугодных ораторов, а у «генералов от кино», которые потом пытались представить дело так, как будто их лишили права на профессиональную работу, репрессировали и чуть ли не сослали на рудники. На самом деле они лишились всего лишь секретарских кресел и пайков, а сами продолжали работать на студиях, снимать фильмы, участвовать в фестивалях.

Все они, будучи уже в довольно солидном возрасте, после 1986 года сняли как минимум по одному, а то и по несколько фильмов: Станислав Ростоцкий — один, Юрий Озеров — четыре, Евгений Матвеев — четыре, Игорь Таланкин — четыре, Лев Кулиджанов — три, Владимир Наумов — пять (до 2000 года, а потом еще несколько), Сергей Бондарчук — сериал «Тихий Дон»… Конечно, они не имели прежних преференций на кинопроизводстве, но даже близко не сталкивались с тем, что пережили в советские времена авторы «полочных» картин. Исключением среди «генералов» был Владимир Наумов, чей «Скверный анекдот» в свое время угодил под запрет.

Конечно, психологическая травма прежней номенклатуре была нанесена серьезная. Но, в отличие от них, Элем Климов не снял больше в своей жизни вообще ни одной картины, положив все свои силы на то, чтобы дать возможность работать молодым талантам и тем, чьи ленты стали жертвами цензуры. Почувствуйте разницу.

Еще один важный штрих к картине Пятого съезда: на нем не было Андрея Тарковского. Он уже давно находился далеко, за «железным занавесом».

Совсем немного не дожил до перемен на родине, которые позволили бы ему вернуться под грохот оваций. В мае 1986-го он уже был смертельно болен, и жить ему оставалось чуть больше полугода.

Выборы нового руководства союза длились почти всю ночь. Вернее сказать, объявления его сенсационных итогов пришлось ждать до утра. Функционеры союза, получив цифры голосов от счетной комиссии, пряча ужас в глазах, бегали к начальству, пытаясь скрыть страшную правду: почти никто из старого состава в новое правление избран не был. Вскоре информация о том, что старая «генеральская» гвардия проиграла сражение, поступила в ЦК КПСС.

Подавлять бунт на корабле было слишком поздно, и вместо проваленного «плана А» был запущен «план Б». Кураторы из ЦК КПСС сделали ставку на Элема Климова как нового руководителя союза: все же коммунист и из проверенной партийной семьи, даже имя Элем означает «Энгельс, Ленин, Маркс».

Это было ошибкой: Климов ни за что не дал бы кукловодить им по старинке. И рядовые участники съезда, зная его бойцовский характер, совершенно искренне отдали ему свои голоса. Климов тут же сформировал свою команду — новый секретариат, состав которого съезд с энтузиазмом одобрил.

На следующий день после съезда мне, тоже выбранному секретарем союза, пришлось уехать по другим делам в Тбилиси, и оттуда мы привезли фильм «Покаяние». А за время моей грузинской командировки создали конфликтную комиссию с целью легализовать «полочные» фильмы, и меня назначили ее председателем. Все произошло по прямому заданию съезда. Но это уже другая история, хотя и тесно связанная с первой.

Пятый съезд сменил руководство киносоюза, покончил с партийной цензурой в кино, снял с «полки» десятки, даже сотни фильмов и объявил переход киноиндустрии на рыночные рельсы.

Его последствия оказались далеко идущими и ощущались как минимум два десятилетия — вплоть до появления в начале нового века кинематографической «новой волны». Выросло и сформировалось целое поколение творцов, не знавших цензуры. Да, они творили уже в эпоху постмодернизма и свободного рынка со всеми его противоречиями и каверзами, но свобода для них была завоевана именно на Пятом съезде.