Доведенные до абсурда
Музей ОБЭРИУ показывает раритеты из своей коллекции
Музей ОБЭРИУ, открывшийся в декабре прошлого года в Петербурге, представил выставку «Неполное собрание». Название проекта отсылает к непростой судьбе обэриутов, чьи гротескные, непонятные, абсурдистские творения выламывались из официальных рамок. Им не давали печататься, жестоко критиковали в прессе, что привело к зияющим лакунам в их наследии. Например, от творчества Александра Введенского уцелела примерно четверть произведений. Создателям музея поневоле пришлось выступать в роли археологов, исследующих канувшую в Лету цивилизацию, убедилась Ксения Воротынцева.
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Выщербленные санки, горка из ретрочемоданов на древнем комоде, стены лестничных пролетов, расписанные абсурдистскими надписями,— так посетителей встречает Музей ОБЭРИУ на Петроградской стороне. Подобным колоритом обладает, пожалуй, лишь подъезд «Нехорошей квартиры» в доме на Большой Садовой в Москве, где соседи вынуждены мириться с поклонниками Булгакова, стайками шастающими вверх и вниз. В Петербурге добрососедские отношения пока не подвергаются испытаниям: надписи и прочие живописные детали украшают черный вход — двери многих квартир тут попросту заколочены.
В этом доме — по адресу Съезжинская, 37 — более двадцати лет прожил поэт-обэриут Александр Введенский. Год назад его бывшую квартиру, сохранившую тот же номер, 14, но давно превращенную в коммуналку, выкупил предприниматель Александр Гнатюк, идеолог арт-парка «Веретьево».
Как рассказала “Ъ” куратор Музея ОБЭРИУ Юлия Сенина, под будущий музей рассматривали разные варианты — например, квартиры Даниила Хармса и писателя из круга обэриутов Леонида Липавского. Но лишь здесь, на Съезжинской, никогда не было капитального ремонта и потому сохранилось много «свидетелей» эпохи — дощатые полы, лепнина на потолке, а также большинство оконных рам.
Новую институцию решили делать не по стандартам мемориальных музеев — когда антураж воссоздается до мельчайших деталей, порой при помощи вещей, не имеющих к героям никакого отношения. Поступили радикально: расчистили все до голых стен, по возможности сохранив аутентичную штукатурку. Например, в небольшой комнате, где находился медицинский кабинет матери Введенского — а она была известным врачом-гинекологом,— можно увидеть фрагменты синей «больничной» краски. Подобный способ работы с памятью напоминает другую частную институцию, куратором которой была Юлия Сенина,— музей «Полторы комнаты», посвященный Иосифу Бродскому. В обоих случаях зрители знакомятся с пространством не «самотеком», а через экскурсии, что предполагает более серьезную вовлеченность: через «вчувствование» и работу воображения.
Квартира на Съезжинской огромная — около 200 метров. Введенские, заехавшие в новопостроенный дом в 1914-м, жили здесь большой семьей: муж с женой, четверо детей (Александр был старшим), два человека прислуги.
В 1928 году их, конечно, уплотнили, примерно тогда же заколотили высокие анфиладные двери. Во время ремонта музея их вновь раскрыли и обнаружили сюрприз — отметки роста кого-то из детей семьи Введенских. Вообще в ходе расчистки удалось найти немало артефактов эпохи. Их показывают в бывшей ванной: довоенная бутылка лимонада, зубная щетка и пипетка 1930-х годов, дореволюционный окурок. Рядом, в ванной, беспечно плавают красные рыбки — метафора существования обэриутов в недружелюбной советской среде. До поры до времени их автономия была возможна — и даже первый арест Введенского в 1931 году с высылкой в Курск не имели фатальных последствий. Поэт вскоре вернулся в Ленинград и прожил на Съезжинской до 1936 года, после чего перебрался — уже навсегда — в Харьков.
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Выставка «Неполное собрание» знакомит посетителей с собственной коллекцией Музея ОБЭРИУ. В основном это книги и журналы, в том числе два стихотворных сборника, 1926 и 1927 года, в которых Хармс и Введенский опубликовали взрослые вещи. Позже им удавалось печатать только детские произведения: об этом напоминают номера журналов «Чиж» и «Ёж». Из редкостей — первое прижизненное издание стихов Велимира Хлебникова, на котором карандашом написан адрес Введенского. Как рассказала Юлия Сенина, по одной из версий, это сделал Осип Мандельштам, но предположение еще нужно будет проверить. Другой раритет — автограф стихотворения Николая Олейникова «Карась», чье первое четверостишие давно обрело статус народного: «Жареная рыбка, / дорогой карась, / Где ваша улыбка, / Что была вчерась?»
Есть и графика художников круга обэриутов — от Татьяны Глебовой и Владимира Стерлигова, крестных родителей сына Введенского Петра, до возлюбленной Хармса Алисы Порет. В том числе — портрет самого Хармса, сделанный Глебовой карандашом на кальке: эскиз ее утраченной живописной работы.
Но главный экспонат — единственный не из коллекции Музея ОБЭРИУ, а принадлежащий родственникам вдовы поэта, Галины Викторовой,— выставлен в комнате самого Введенского: узкой, в форме неправильной трапеции, с розовым отпечатком ладони на стене, оставленной кем-то из обэриутов.
Это паспорт, который был получен Александром Введенским в Харькове в 1941 году и должен был стать спасительным документом: поэт с семьей готовился к эвакуации. Небольшое промедление оказалось роковым: Введенского вновь арестовали. Через несколько месяцев, во время этапа из Харькова в Казань, он скончался. С потрепанного документа смотрит грустный 36-летний человек с совершенно седыми висками. Кажется, давно не испытывающий иллюзий насчет своей судьбы и еще в 1934 году написавший пророческие строки: «Мне страшно что все приходит в ветхость, / И я по сравнению с этим не редкость».