«Театр — это здесь и сейчас»

Словосочетание «деятель культуры», казалось бы, канцеляризм, но именно оно максимально точно описывает Константина Богомолова. Его хватает на все: театр, кино, светские мероприятия и действия, будоражащие общественность. Вы же знаете историю со Школой-студией МХАТ? Он не раз менял культурный ландшафт страны и менялся сам в попытках найти гармонию между мирами — тонким внутренним и агрессивным внешним.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Константин Юрьевич, не каждый режиссер еще и режиссер собственной жизни. Насколько в вашем случае все происходит по плану и в соответствии с вашими внутренними целями?

Я человек интуиции и стараюсь не строить планов, плыву по течению, пытаюсь уловить токи, как говорил Шкловский, малые токи сюжета и сюжетов — сюжетов истории, сюжетов жизни. Мои внутренние цели связаны не с карьерой, мои внутренние цели связаны с самосовершенствованием, точнее сказать, совершенствованием своих навыков. С попыткой найти гармонию в себе и в моих связях с внешним миром. Я очень люблю эти строки: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». И очень в них верю.

Что для вас успех — аншлаги в зале, внимание критиков и прессы, воплощение своих творческих идей?

Успех в театральном деле — это признание зрителей. Но это обязательно должен быть продукт, в котором нет компромиссов. Вот сочетание бескомпромиссности творческой и успешности зрительской — это абсолютная победа.

Что делать, когда эта схема успеха сбоит? Я хорошо помню премьерные показы «Турандот» в Театре Пушкина, на которых к концу спектакля оставалось меньше половины зрителей. И этот, во многом выдающийся, спектакль прожил недолго. Для меня навсегда тот случай остался театральным кошмаром. Как вы тогда выстояли и какие выводы сделали?

Вывод был очень простой. Всему свое время и место. Наверное, надо было сделать этот странный спектакль в малом пространстве. Для 50–100 зрителей, и все было бы хорошо. Режиссер — это всегда не только художник, но и менеджер. Потому что театр — это искусство, которое нельзя положить в стол и ждать, когда родится тот зритель, который его посмотрит и оценит. Театр — это то искусство, которое требует отклика зрительного зала здесь и сейчас. И если ты не нашел своего зрителя... значит, твое искусство, каким бы сложным, интересным оно ни было, погибнет, и никто о нем никогда не вспомнит. И к этому надо относиться трезво и спокойно.

Я не сломался тогда, потому что, наверное, таков у меня характер и такова моя природа — я люблю идти против течения и нахожу в этом непонимании даже доказательство своей правоты и верности пути. Вообще, непонимание тебя окружающим миром — это хороший знак. Да и режиссер — профессия одиночек, профессия, в которой предполагается, что ты не боишься входить в клетку с тиграми, артисты это или зрительный зал.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Вы из тех, кто может проиграть битву, но выиграть войну? Это ведь касается и недавней ситуации со Школой-студией МХАТ…

Я не рассматриваю свою жизнь как боевые действия.

Как вам удается втянуть в свои театральные авантюры актеров старшего поколения? Например, Александра Збруева, который трижды с вами сотрудничал — «Князь», «Борис Годунов», «Одна и один» — и ставит вас в один ряд ни много ни мало с Анатолием Эфросом.

У меня очень редко бывали конфликты в процессе работы с артистами. Артисты всегда с радостью шли на контакт, входили в репетиционный процесс, репетировали, и молодые, и старшего поколения. Я всегда, кстати, очень любил работать с артистами старшего поколения, много с ними работал и продолжаю работать. Поэтому мне нечего ответить на ваш вопрос, у меня нет никаких специальных ухищрений в этом отношении. Просто люди хотят со мной работать и радостно работают. И почему так происходит, наверное, лучше спросить у них.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Частенько вы выходите на сцену в своих спектаклях. Это проще, чем делать ввод? Или актерство — это все-таки наркотик и вы испытываете на сцене то, чего в обычной жизни недостает?

Иногда это решение связано с тем, что артист заболел. И неправильно делать вводы каждый раз, когда артист заболевает. Иногда лучше либо самому сыграть, либо отменить спектакль. Умножать составы артистов не полезно для спектакля. А иногда это связано с тем, что я считаю правильным внести в спектакль именно свою энергию, свое понимание, свое видение роли. Актерство для меня не является наркотиком. Никогда не стремился быть актером, но с удовольствием выхожу на сцену тогда, когда роль и слова совпадают с моими энергиями. Тем более когда это хорошая режиссура, как это было, например, в сериале «Псих», созданном Федором Бондарчуком и его командой.

На Бронной вы создали образцовый буржуазный театр: светская публика на премьерах, интеллектуальный клуб имени Георгиуса Фаустуса с многотысячным взносом, модный ремонт, мерч… При этом вы во многих спектаклях высмеиваете именно эту прослойку общества: «На всякого мудреца…», «Дачники на Бали..». Нет ли здесь противоречия?

Театр говорит о тех людях, которые приходят в зал. Театр в каком-то смысле зеркало, поставленное перед залом. Это во-первых. Люди, о которых вы говорите, это часть, существенная часть общества. Это во-вторых. Это люди, которые многое определяют в жизни страны. И, наконец, я думаю, что очень важное человеческое качество — это наличие иронии и самоиронии. Надеюсь, что люди, которые приходят в зал и узнают на сцене себя, либо обладают этим качеством, либо смогут разбудить в себе это качество. Умение посмеяться над собой делает нас лучше.

Вы анонсировали, что репетируете «Ифигению» Еврипида, «огромную работу по Достоевскому» и «Служебный роман». Это три совершенно разных вектора. Каким вашим сегодняшним мыслям и переживаниям они отвечают?

Репетирую Еврипида уже два года. Достоевского люблю и всегда готов с ним работать. Это бездна, неисчерпаемая. А одновременно есть и желание сделать умный, тонкий, комедийный, развлекательный спектакль. Кроме того, хорошая пьеса — это хорошие роли для артистов. Материалы, которые я подбираю, я подбираю так, чтобы удовольствие от работы возникало у всех. Чтобы для всей команды спектакля это было интересное путешествие.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Правильно ли я понимаю, что все планы по кино вы пока отложили в долгий ящик? Или все может быть, если попадется интересный материал?

Нет, это не так. Я активно рассматриваю сейчас варианты, связанные со съемочным процессом. Подбираю материал, читаю предлагаемые материалы, и у меня есть желание войти в съемочный процесс в скором времени.

Вы три раза обращались к чеховской «Чайке». Чем вас так привлекает эта история?

Я не только к «Чайке» обращался несколько раз. Я обращался несколько раз к «Преступлению и наказанию», к «Бесам», «Славе». Сейчас снова обратился к «Событию» Набокова. Есть материалы, которые обладают особым магнетизмом. В чем причина этого магнетизма, бог знает. Но они как-то совпадают с тобой, поселяются в тебе. Ты продолжаешь ими жить и над ними работать.

Как вы объясните свою страсть к переименованиям? Речь даже не о пьесах — тут дело авторское, спектаклю можно дать любое название. Театр на Бронной потерял слово, Театр Романа Виктюка, который вам передали в руководство, вообще стал Сценой «Мельников». Вы верите в это: как корабль назовешь, так он и поплывет?

Я не думал об этом, и, отвечая на ваш вопрос и пытаясь сейчас взглянуть на это как на некую, по вашей формулировке, страсть к переименованиям, не нахожу очевидного ответа. Возможно, это действительно некое суеверное ощущение, что как корабль назовешь, так он и поплывет. Возможно, в этом есть некая театральность — лицедейство, смена масок. Возможно, в этом есть тяга к постоянному обновлению. Как говорит Костик в «Покровских Воротах», артист обязан переодеваться. А возможно, это просто поиск наилучшего маркетингового хода.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Как вы смотрите на то, что через какое-то время останетесь по примеру Романа Виктюка строчкой в учебнике истории театра? Придет кто-то молодой и наглый и построит что-то свое… Вас это не пугает?

Нет, меня это не пугает. Театр, как я уже сказал, существует здесь и сейчас. Если ты начал заниматься театром, самым бескорыстным из всех искусств, театром, который не может закрепиться в вечности по факту, то ты должен быть готов к тому, что тебя позабудут очень скоро. Даже сегодня уже есть поколения, которые ничего не знают о том, что я делал в начале десятых годов, а сделал я в то время немало. Вот студенты, которые сегодня выпускаются. Что они знают о тех процессах конца нулевых — начала десятых в театре, в русском театре? Ничего. Это для них только строчка в учебнике. А ведь эти вещи переформатировали русский театр. Поэтому я спокойно к этому отношусь. Театр — это здесь и сейчас. Это самая суть жизни. Она мелькнет — и нет ее. Но пусть в тот момент, когда она вспыхивает, она горит ярко.

Беседовал Максим Андриянов