Над пропастью во рже
МДТ показал «На дне» в постановке Льва Додина
В МДТ — Театре Европы Лев Додин поставил первую в своей карьере пьесу Горького — «На дне». Посетившая премьеру Жанна Зарецкая проверила, удалось ли почти невозможное: в реалиях современного мира убедительно произнести со сцены фразу «Человек — это великолепно, это звучит гордо».
Поначалу жизнь в ночлежке складывается по правилам: у кого деньги — тот и прав. И вор Пепел (Алексей Тезиков) возвышается над Сатиным (Михаил Тараторкин) и Актером (Михаил Батуев)
Фото: Виктор Васильев / МДТ
Поначалу жизнь в ночлежке складывается по правилам: у кого деньги — тот и прав. И вор Пепел (Алексей Тезиков) возвышается над Сатиным (Михаил Тараторкин) и Актером (Михаил Батуев)
Фото: Виктор Васильев / МДТ
«На дне» — третья работа Додина с прошлогодними выпускниками его мастерской в Российском государственном институте сценических искусств, а ныне стажерами Малого драматического театра. Вопреки своему методу, предполагающему дотошное исследование матчасти в экспедициях, Додин на сей раз не повел артистов в ночлежку. И уже по этому обстоятельству можно догадаться, что не нищие как таковые интересуют мастера, не этого рода достоверность.
На сей раз Додин поставил даже не историю об отдельных людях, не вписавшихся в новый дивный мир, чего можно было ожидать, а притчу о человеке вообще, превратившемся в бросовую субстанцию, практически в ничто.
Для 22-летних людей осмысление этого факта — задача не из тривиальных и для выживания необходима.
А дальше подключилась всегдашняя команда соавторов. Художник Александр Боровский соорудил на расстоянии метра и восьмидесяти сантиметров от края сцены увесистую стену цвета ржавчины с узким тоннелем по центру. А художник по свету Дамир Исмагилов придал этой ржавчине оттенки желтого пигмента с ренессансных полотен. В результате ушел натурализм, осталась истина страстей, а нищета обернулась метафорой состояния души человека, который вдруг лишился всего, на чем зиждилась его вера в будущее, в истину, в людей, и оказался в буквальном смысле «бездны мрачной на краю». Вот тут, на самой кромке сцены и разыгрывается история 11 героев, без торговки пельменями Квашни, которой до края жизни далеко, без Клеща и его умирающей от чахотки жены Анны — сентиментальность исключается по закону жанра.
С сочинением Горького Додин поработал ювелирно.
Текста осталось на полтора часа действия, зато звучит он как новая драма.
«Вы не люди, вы — ржавчина»,— произносит в начале действия, а не в конце, как у Горького, проститутка Настя (Анастасия Рождественская), с торчащими в стороны рыжими хвостиками, прячущаяся от насмешек и пинков сожителей под нежно-розовое ветхое одеяло. От этой «ржавчины» спектакль и движется к «гимну человеку», и весь этот путь по кромке человеческого отчаяния выстроен так, чтобы слова Сатина в финале очистились от окисей идеологии и проповедничества.
Главный действующий театральный специалист по Чехову, Додин прошивает текст Горького чеховскими интонациями.
Избиваемая из ревности старшей сестрой, хозяйкой ночлежки, русоволосая красавица с потухшим взором, но в красном, призывном платье, Наташа (Софья Запорожская) раздумывает вслух, выходить ли ей замуж за вора-щеголя Пепла (Алексей Тезиков), так, точно подслушала сетования младшей из трех чеховских сестер Ирины: «Вот, думаю, завтра… приедет кто-то… кто-нибудь особенный… А на самом деле, чего ждать?» Харизматичный шулер Сатин (Михаил Тараторкин) вдруг, продувшись в прах и сам удивившись, что не печалится по этому поводу, начинает почти цитировать доктора Астрова: «Искры в душе у меня нет. Тлеющий я человек».
Эти чеховские мерцания, второе дно, появляются у героев с приходом удивительного человека, который большую часть действия сидит на тумбе у входа. Зовут его тут не Лука, а Странник. Все персонажи одеты в потертые, но узнаваемые сегодняшние одежды, а у этого круглые очки и длинное пальто совершенно чеховские, а вот низкий цилиндр — андерсеновский, но и Чехов с его верой в человека выглядит сегодня практически сказочником. Переименован персонаж концептуально — ничего лукавого в его лжи во спасение нет, а есть чужеродное этому миру почти осязаемое целительное тепло человечности к каждому, кроме хладнокровных убийц. И когда уверовавший в возможность своего спасения Актер вспоминает напрочь забытое «Быть или нет быть» и читает весь этот длинный монолог, невозможно не вспомнить о давних пророчествах Додина, прописанных в программке к его «Гамлету» 2016 года: «Может быть, все развитие человечества, которым мы так гордимся,— это интеллектуализация низших человеческих инстинктов, которая и привела нас сегодня туда, где все мы, Человечество, находимся?»
Когда же дело доходит до монолога о человеке, который произносит наследник актерской династии юный Миша Тараторкин, вокруг его Сатина собирается пятерка выживших, и призыв уважать человека воспринимается как горячее поколенческое послание молодых к тем, кто собирается угробить этот мир.
От непрерывного и мучительного присутствия смерти в повседневности никакие призывы, даже самые искренние, конечно, не спасают.
А вместо света в конце тоннеля оттуда в финале выбегает рыжая Настя и сообщает, что Актер повесился. Но в этих додинских «детях» обнаруживается за спектакль столько несокрушимой свободы и актерской и человеческой отваги, что в итоговой трагической чеховской паузе, повисающей над залом, как будто бы отчетливо пульсирует: «Надо жить, надо жить».