На край цвета
Русский музей показывает юбилейную выставку Петра Кончаловского
В Русском музее представили масштабную выставку «Петр Кончаловский. Сад в цвету». Приуроченная к 150-летию со дня рождения художника, она собрала его основные хиты. Получился своеобразный путеводитель по творчеству «советского Сезанна», сделанный ярко, размашисто, крупно — в духе работ самого Кончаловского. Рассказывает Ксения Воротынцева.
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Татьяна Горд / купить фото
В огромном наследии Кончаловского легко утонуть. Он писал много, быстро — порой по картине за сеанс, и количество его работ к концу жизни достигло нескольких тысяч. На выставку отобрали более 170 вещей — вроде бы капля в море, но на самом деле получилось показательно. А еще — благодаря четкой драматургии выставки, разложившей творчество классика по полочкам,— не слишком утомительно для зрителя.
Петр Кончаловский — художник мощных форм и сочных красок. При этом удивительно текучий, изменчивый автор. Он долго искал свой язык и ранние вещи безжалостно уничтожал.
Все изменилось после поездки в Париж в 1907–1908 годах, когда он открыл для себя постимпрессионизм. Это хорошо видно по вещам тех лет: Кончаловский стремительно эволюционировал — овладевал одним методом и тут же переходил к следующему, чередуя фовизм, неопримитивизм, кубизм. Он стал одним из основателей объединения «Бубновый валет», но слишком радикальных экспериментов избегал.
Авангард в итоге оказался для него трамплином к классике: уже в конце 1910-х в его картинах появились оммажи старым мастерам. Со временем Кончаловский окончательно перешел на позиции реализма, хотя идеологически заряженные вещи не писал, предпочитая проверенные сюжеты: портреты семьи и друзей, пейзажи, натюрморты с обильной снедью. Возможно, именно умеренность помогла ему выжить в сложных исторических обстоятельствах и даже стать академиком АХ СССР и народным художником.
Юбилейная выставка начинается с основных хитов. На одной стене — авангардные вещи: яркий, розовый с зеленым «Семейный портрет (сиенский)», знаменитый «Матадор» с лилово-охристым лицом, не менее известный «Автопортрет в сером».
И, конечно, часто тиражируемый портрет художника Георгия Якулова с сизым подбородком — созданный в пику всем представлениям мирискусников о красивом и изящном.
По другую руку — картины зрелой поры. Исполненные уже не так широко и свободно, за исключением «Полотера» — портрета молодого красавца художника Владимира Переяславца. Тогда, в 1946-м, 70-летний Кончаловский вдруг снова стал писать размашисто, с упоением — словно вспомнил свои ранние вещи. В других произведениях, уже совсем реалистических, он предстает мастером нюансов. Знаменитый портрет Алексея Толстого на первый взгляд кажется гимном раблезианству: стол перед писателем ломится от яств. Однако Толстой, не так давно вернувшийся на родину (картина написана между 1940 и 1941 годами), выглядит растерянным, даже печальным.
Не соответствует вычурному антуражу и герой другого портрета — Всеволод Мейерхольд. Он изображен на фоне узорчатого ковра, перетягивающего на себя внимание. Но внимательный зритель заметит, что лицо режиссера уставшее и безжизненное, словно маска. Картина была написана в 1938-м: Мейерхольд к тому времени потерял свой театр. Через несколько месяцев он будет арестован, а в 1940 году — расстрелян.
После первых мощных аккордов — зал с небольшими камерными вещами: листами с графикой. В основном это виды Ленинграда, Русского Севера и южных городов. Впрочем, передышка оказывается недолгой, и на зрителя вновь обрушивается энергия живописи Кончаловского. «Пейзажный» зал представляет работы, созданные после переломной поездки в Париж, откуда художник вернулся с именами Ван Гога и Сезанна на устах.
Влияние первого заметно в панно, написанных для дома купца Маркушева, с их густыми вибрирующими мазками. Однако самым сильным и долгим увлечением Кончаловского стал Сезанн. Множество пейзажей нашего классика созданы по лекалам «отшельника из Экса». Но если последний педантично, раз за разом писал гору Сент-Виктуар, пытаясь разгадать законы живописи, то Кончаловскому подобный подход казался, скорее всего, чересчур однообразным. И хотя для многих он так и остался «советским Сезанном», в его картинах слишком много темперамента и жизнелюбия — и нежелания держать себя в суховатых ученых рамках.
Апофеоз выставки: финальный зал с натюрмортами из роскошных букетов сирени. Кончаловский, жадный до экспериментов с формой, увидел новые вызовы в этих, казалось бы, простых сюжетах.
Впрочем, для публики подобные детали не так уж важны: главное — сама возможность окунуться в пышное сиреневое изобилие. И этот эскапизм, бегство от неуютной, раздираемой противоречиями реальности — еще одна точка соприкосновения художника и зрителей.