Менуэт с Бахом
Филипп Чижевский исполнил «Страсти по Иоанну» в Московской филармонии
В Концертном зале Чайковского при полном аншлаге прозвучали первые из двух полностью сохранившихся «Страстей» Баха — «Страсти по Иоанну». Историю последних часов жизни Христа по евангелисту Иоанну и композитору Иоганну Себастьяну публике рассказали Государственный академический камерный оркестр России (ГАКОР), хор Questa Musica, Хор мальчиков Хорового училища им. А. В. Свешникова, ансамбль солистов и дирижер Филипп Чижевский. Слушала Юлия Бедерова.
Составлять «Страсти по Иоанну» 37-летний Бах начал еще в Кетене, когда он только готовился к поступлению на службу в лейпцигской церкви Св. Фомы. Кроме двух глав Евангелия от Иоанна, он использовал строчки из Евангелия от Матфея, но также и небиблейские поэтические тексты. В их число попали, между прочим, стихи Бартольда Брокеса, гамбургского советника, литератора, дипломата, просветителя, автора знаменитого (если не сказать — модного) в то время либретто страстной оратории «За грехи мира замученный и умирающий Иисус».
На этот в высшей степени экспрессивный текст многие композиторы — от Телемана до Генделя — писали свои «Брокес-пассионы», «Страсти по Брокесу». Вместе со стихами Брокеса это подчеркнуто взволнованное переосмысление евангельского текста перешло и в баховские «Страсти по Иоанну».
В них театральность музыкальных жестов, резкость рисунков, неровное дыхание, контрасты светотени и пронзительный, то режущий, то бережный поэтический пафос действительно как будто превосходят по степени напряжения те, что заложены в «Страстях по Матфею». По крайней мере, так они звучали в Московской филармонии под управлением Филиппа Чижевского в концерте из цикла, посвященного 70-летию Государственного камерного оркестра.
В 1970-е нынешний ГАКОР был Московским камерным оркестром выдающегося дирижера и композитора Рудольфа Баршая и представлял собой репертуарную, стилистическую, эстетическую, да и, по правде, идеологическую альтернативу большому стилю. Сегодняшний ГАКОР в известном смысле тоже альтернативен. Его идеология — «исторически информированное исполнительство» не столько образцового, сколько поискового свойства: оркестр практикует изучение старинных партитур, стилей и инструментов с тем, чтобы сквозь старину со сцены звучала остроактуальная современность.
Так и вышло на Страстной неделе. В интерпретации Чижевского и его музыкантов история, в подробностях рассказанная Бахом по Иоанну, казалась настоящей, сегодняшней, больше о людях, чем о Христе,— о тех, кто распинает и молится, свистит и плачет, ненавидит и просит.
Каждый в зале мог вчитывать в нее собственное содержание и видеть свои образы. Графично подчеркнув в структуре «Страстей» их человечную, трепетную интонацию, Чижевский выстроил всю форму с документальной резкостью: и свист бича в звуках лютни и теорбы, и слезы, и хруст злости в хоровых требованиях распятия становились буквально осязаемыми.
Речитативы, арии, линии и плотности, густые ансамблевые фактуры, мягкий лепет гобоя да качча, интровертный говор виоль д’амур, флейтовый шепот, скрытые сарабанды и сицилианы чередовались откровенно театрально, мозаично, если не клочковато — и тем не менее с упрямой целеустремленностью. Форма как будто опиралась скорее не на сольные арии (тем более что в «Страстях по Иоанну», в отличие от «Матфея», у них не то чтобы хрестоматийный статус), а на инструментально-хоровые эпизоды, скрепленные голосом Евангелиста.
Тенор Михаил Нор в этой партии был не столько рассказчиком, сколько главным героем истории — умоляющим, требующим, изумленным, страдающим. Вместе с ним партитура двигалась от события к событию, от страстного полифонического действа первого хора «Herr, unser Herrscher…» к финальному прощанию-отпеванию в хорале «Ah, Herr, lass dein lieb Engelein». Сольные номера выглядели скорее дополнениями, иногда чудесными в своем смиренном исполнительском достоинстве, как арии баса (Евгений Ставинский). Иногда не идеальными, но по-своему трогательными (сопрано Лилит Давтян, альт Дмитрий Синьковский, тенор Юрий Махров, бас Илья Татаков, чьему Пилату Бах не дал сольной арии, зато придал речитативной строгости). Несовершенство некоторых сольных линий, впрочем, еще больше подчеркивало тему московской интерпретации «Страстей», ставших камерной по духу драмой: не только о евангельских событиях или разнообразных ликах музыкального историзма, но про человечность и немного еще про нас — то распинающих, то просящих, то выплясывающих менуэты.