Концерт на память

Теодор Курентзис с оркестром и хором musicAeterna выступили в Петербурге и Москве. Программа концертов составилась из сочинений Дьёрдя Куртага, чей столетний юбилей в этом году отмечает весь мир, и «Немецкого реквиема» Иоганнеса Брамса. О странных сближениях музыки патриарха послевоенного авангарда с немецким романтиком размышляет Гюляра Садых-заде.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Куртаг и Брамс на первый взгляд дерзкое, даже провокативное сочетание. Живой классик ХХ века, Дьёрдь Куртаг принадлежит к видным фигурам так называемого второго послевоенного авангарда; его имя привычно называют в одном ряду с Дьёрдем Лигети, с которым композитора связывали многолетняя дружба, общность взглядов и глубинное сродство душ, происхождения и языка. А еще, разумеется, с Пьером Булезом, Штокхаузеном, Ксенакисом, Луиджи Ноно. С другой стороны, нити, связывающие афористичную, аскетически строгую музыку Куртага с романтической традицией прочны и многообразны.

Музыка Куртага — это музыка памяти. И не только «памяти культуры» — хотя композитор практически в каждом своем сочинении вступает в заинтересованный и уважительный диалог со всей толщей музыкальной истории, от средневековой полифонии и Монтеверди до музыки Веберна и своих современников. Чуть ли не половина опусов Куртага выдержана в жанре In memoriam, посвящений, или приношений друзьям и коллегам. Мемориальность как свойство души и ракурс зрения окрашивает большую часть музыки Куртага в меланхолические тона: он как бы признает и принимает конечность жизни, кротко взирая на несовершенство мира, человека и человеческого бытия. Эта примиренность с миром, его приятие, окрашенное флером грусти, удивительно гармонирует с личностью Куртага: его скромностью, нестяжательством, интровертностью, нежеланием и неспособностью быть у всех на виду, в свете софитов и славы.

Его высказывания лишены аффектации, интервью немногословны, речь тиха и застенчива. Все это делает Куртага похожим на аскета, который всю свою жизнь посвятил служению, а не борьбе.

19 февраля Куртагу исполнилось ровно сто лет. Событие это пышно отметили на родине композитора. В Будапеште прошел фестиваль Kurtag 100, начавшийся большим гала-концертом в самый день рождения и развернувшийся на нескольких площадках. В Москве также не обошли вниманием важную для истории новейшей музыки дату. «Студия новой музыки» устроила в Московской консерватории однодневный фестиваль «Век Куртага», Opensound Orchestra подготовили и сыграли в ДК «Рассвет» специальную программу из сочинений Куртага в обрамлении опусов Лигети, Бартока и Вереша.

Разумеется, Теодор Курентзис со своим оркестром и хором musicAeterna тоже не мог пройти мимо события. Концерт начался с еле слышных, на грани возможностей слуха, гитарных переборов (гитарист — Анатолий Зотов); нежные арпеджио гитары, арфы и фортепиано сливались в тончайшую светоносную ауру. Пустоты-паузы между аккордами создавали ощущение разреженности звукового пространства. «Надгробие для Штефана» — так назывался опус, созданный Куртагом в память о Штефане Штайне, супруге Марианны Штайн, психотерапевта, которая в 1957 году, по приезде Куртага в Париж, смогла вывести его из жесточайшей депрессии, вызванной подавлением восстания 1956 года.

«Надгробие для Штефана» — один из первых для Куртага опытов так называемой пространственной композиции. Венгерские цимбалы (которые для Куртага всегда являлись инструментом, связывающим его музыку с фольклорной национальной традицией) сливались с хрустальными звуками челесты, терпкими созвучиями фисгармонии и роялем, батарея разнокалиберных гонгов и литавр была расставлена на сцене с таким расчетом, чтобы звуки ударных как бы обволакивали нежную сердцевину струнных тембров.

Однообразные бряцания гитары и арф, вибрации гонгов, протяженные аккорды-педали и мерный ритм похоронного шествия воздействовали магически: течение времени не то чтобы замедлилось, оно застыло в мгновении «здесь и сейчас». Вдруг зыбкий тихий фон прорезали трубные оглушающие гласы: контраст фактур и перепад динамики был стремительным, шокирующим и ошеломительным. И вот все снова стихает… умолкло.

Идея автора читалась предельно ясно: он попытался передать в звуках переживание ухода.

Опус был исполнен музыкантами musicAeterna с привычным тщанием и вниманием к мельчайшим деталям текста: микродетали, нюансы, градации звучности и игра тембров особенно важны в музыке Куртага, где нет ни одной лишней ноты.

Тему скорби, прощания и ухода продолжили «Песни уныния и печали» op. 18 — хоровой цикл на стихи русских поэтов, который композитор писал с 1980 по 1994 год. Куртаг, большой поклонник русской литературы и русского языка, читавший в оригинале романы Толстого и Достоевского, отобрал для шести хоров хрестоматийные стихи самых известных поэтов: «И скучно, и грустно…» Лермонтова, «Ночь, улица, фонарь, аптека…» Блока, «Вечером синим…» Есенина, «Куда мне деться в этом январе?» Мандельштама… Хор musicAeterna в сочетании со скупым инструментальным ансамблем (опять арфа, фисгармония, челеста и фортепиано, но еще и три баяна, трубы, ударные и скромный набор струнных) звучал изумительно красиво и осмысленно.

Монументальный брамсовский «Немецкий реквием» логично продолжил модус печали, памяти и скорби — но к этому все не сводится. У Брамса получился самый лиричный, человечный и теплый «Реквием» в истории музыки: в нем нет яростного Dies Irae, грозящего Страшным судом, зато есть надежда и утешение.

«Так и вы теперь имеете печаль… как родная мать утешает, так и Я вас утешу» — так начинается пятая, самая лиричная и камерная часть цикла, в которой солирует женский голос. На концерте партию сопрано исполнила Иветта Симонян, артистка Академии имени Антона Рубинштейна. Однако голос ее был едва слышен на фоне оркестра, а назойливая, нарочитая жестикуляция в стиле «умирающий лебедь» отнюдь не могла затушевать чисто вокальные огрехи: связность фразировки и ровность звуковедения солистки оставляли желать лучшего. Гораздо убедительнее спел свою партию баритон Владислав Чижов, хотя и ему не мешало бы добавить объема и звучности голосу. В остальном же «Немецкий реквием» был исполнен превосходно: драматургически ясно, проникновенно, искренне, временами трогательно до слез, в меру пылко. И, что особенно радовало, без лишней суеты и внешних эффектов.

Гюляра Садых-заде