Ирина Колосова: «Болезнь Пейрони можно лечить без операций»

Врач Ирина Колосова — уникальный пример сочетания двух специальностей: урологии и психиатрии. В своей частной клинике она разработала и запатентовала методы лечения заболеваний, которые официальная медицина считает неизлечимыми, — болезни Пейрони и хронического простатита. Она рассказала, почему официальная статистика недооценивает масштаб проблемы, как работает трехэтапный метод лечения и при чем тут африканские племена.

— Вы работаете на стыке урологии и психиатрии. Это помогло вам по-другому посмотреть на эти заболевания?

— Я росла в семье медиков, где была традиция собираться вместе за одним столом, обсуждая тяжелые случаи с точки зрения разных специализаций. Поэтому для меня естественна мысль, что нельзя вылечить человека, воздействуя только на один орган. Врач вообще не может «вылечить» пациента в прямом смысле. Он может лишь создать условия, при которых пациент выздоровеет сам — будь то оперативное вмешательство или устранение бактерий. С точки зрения философии медицины это базовый принцип, который, к сожалению, часто забывают в эпоху узких специалистов. При этом психология и физиология неразделимы — это уже давно известно. Можно ли вылечить простатит, не убрав спазм, возникающий от хронического стресса? Очевидно, что нет. Тело и психика — это единая система.

— Вы занимаетесь болезнью Пейрони, простатитом и возрастными изменениями у мужчин. Эти состояния долго считались нерешаемыми. Как вы пришли к тому, что с ними можно работать иначе?

— В феврале мы официально получили патент на лечение болезни Пейрони. Это заболевание, при котором на белочной оболочке мужского органа возникают фиброзные бляшки, вызывающие искривление. Официальные клинические рекомендации во всем мире говорят, что эта болезнь неизлечима, врачи только хирургическим способом удаляют последствия на второй стадии. По сути, пациенту говорят: «Давайте подождем, пока все окончательно сломается, а потом мы вырежем и что-нибудь придумаем». Но операция — это всегда паллиатив, «костыль». Она часто приводит к целому ряду тяжелых последствий, включая тяжелую психологическую травму, а главное — сохраняется высокий риск рецидива.

— Насколько я понимаю, болезнь Пейрони встречается гораздо чаще, чем принято считать. Просто о ней мало говорят. Это так?

— Официальная статистика говорит, что болезнью Пейрони страдают около 10% мужчин в возрасте от 40 до 60 лет. Однако очень часто больные просто стесняются обращаться к врачам. Судите сами — по данным патологоанатомических исследований, при вскрытии признаки болезни Пейрони обнаруживаются у 25% мужских тел. И это колоссальная цифра.

— Мы знаем само заболевание. Но насколько оно влияет на жизнь человека в целом — на психику, отношения, работу?

— В 81% случаев мы видим клинически значимую депрессию. Из них около 60% пациентов теряют социализацию. Человек перестает продвигаться по работе, ему становится неинтересно жить, он не хочет «порвать этот мир» и что-то в нем менять. Мужчина замыкается, начинает выпивать, рушатся пары. Мы все знаем таких мужчин — был вроде бы орел, активный, успешный, и вдруг потух. Для личности это воспринимается так же тяжело, как инфаркт или инсульт — когда ты был здоровым и вдруг стал инвалидом.

— Обычно операцию рассматривают как итог — когда другие подходы не сработали. Но при этом она всегда связана с рисками и осложнениями. Как вы к этому относитесь? И что вы предлагаете вместо этого?

— Ключевая идея метода — комплексный, поэтапный, персонализированный подход. Мы лечим не бляшку, а человека, в организме которого она смогла образоваться. Болезнь Пейрони — это всегда верхушка айсберга. Она никогда не возникает у абсолютно здорового человека, это коморбидное заболевание (наличие двух и более заболеваний одновременно). Поэтому мы проводим глубочайшую диагностику, чтобы установить хронические заболевания, которые могли запустить процесс. У каждого пациента своя причина, запустившая патологический процесс. Затем работаем с выявленными причинами, фактически, «тушим пожар», чтобы организм перестал производить патологические рубцы. И только потом начинаем работать непосредственно с бляшкой, запуская процессы, которые растворяют рубцовые изменения. Затем мы подключаем разработанный нами метод мануальной тракции — выпрямление. Ткани пластичны, если работать с ними грамотно. Этот метод мы разработали, наблюдая за африканскими племенами, которые вытягивают уши и шеи. Безусловно важным финальным аккордом является психологическая работа. Мы не отпускаем пациента, пока не убедимся, что ушла депрессия, ушел синдром ожидания неудачи. Человек должен снова почувствовать себя полноценным, здоровым, способным на нормальные отношения.

— Если сравнивать с обычным подходом, сколько времени занимает лечение у вас?

— В зависимости от стадии. Если пациент обратился на ранней стадии, лечение в среднем занимает месяц. В сложных ситуациях может потребоваться два-три месяца интенсивной работы. Важно приступить к лечению не позже, чем через полтора года после первых симптомов. Потом, увы, рубцовая ткань достигает такой степени твердости, что возможен только операционный метод лечения.

— Правильно ли я понимаю, что у вас есть целая система подходов к здоровью пациента, и именно поэтому результаты такие высокие? В чём заключается системность вашего подхода?

— Да, у меня есть также запатентованный метод лечения хронического простатита. Это тоже заболевание, которое в массовой практике часто годами не могут вылечить. Наш подход принципиально иной. Мы ищем, что именно в организме конкретного человека поддерживает воспаление. Убираем причину — болезнь уходит сама. И, разумеется, работаем с психологическим состоянием, потому что хронический стресс, чувство страха, подавленность — все это формирует привычный спазм мышц тазового дна. Моя психиатрическая подготовка позволяет увидеть то, чего не видят урологи, и наоборот.

— Вы часто говорите про персонализированный подход. В чём его приоритет и практический смысл в вашей работе?

— Совершенно верно. В этом плане мы идем тем курсом, который задал наш президент — в 2024 году еще Владимир Путин обозначил в качестве основного вектора движения переход к персонализированной, профилактической и предиктивной медицине. Фактически, именно этим мы и занимаемся в нашей клинике.

— Правильно ли я понимаю, что под персонализированным подходом вы имеете в виду лечение не отдельного органа, а человека в целом?

— Нельзя сделать здоровыми 10 квадратных сантиметров в больном организме. Это как прочистить маленький участок в засоренной трубе — тут же забьется снова. Надо чистить всю трубу. Надо делать здоровым всего человека. Тогда организм сам запустит регенерацию, сам растворит рубцы, сам восстановит функцию. Моя задача — лишь вывести его в это состояние. И когда это получается, пациент уходит здоровым и больше не возвращается. Если, конечно, сам не вернется к тому образу жизни, который его сюда привел. Поэтому персонализированный подход — это не просто модный термин. Это лечение не по заранее намеченной безликой схеме, а исходя из ситуации конкретного человека, комплекса его особенностей и состояния систем организма.

— Если метод дает результат, почему он пока не стал распространенной практикой?

— Потому что это сложно, долго и невыгодно с точки зрения коммерческой медицины. Я могу потратить на пациента час-полтора, если нужно. У меня в клинике свой современный УЗИ-аппарат, и я могу смотреть динамику каждый день, своя качественная лаборатория, есть возможность собрать всю информацию, в конце концов, поговорить с коллегами на мировых конгрессах и услышать то, что не напишут в учебниках. А в массовой медицине все заточено на оперативное лечение. Хирургические методы приносят быстрые деньги. Операция при болезни Пейрони стоит от 500 тыс. руб., протезирование — от 1,5 млн руб. В мире постоянно изобретают новые способы операций, а амбулаторная работа, требующая времени, диагностики, погружения в историю пациента, — это не массовая история. Это штучный товар. Именно поэтому я и запатентовала свой метод — чтобы никто не использовал отдельные его части без достижения реальной эффективности и не дискредитировали безоперационную терапию.

— Как реагируют коллеги, когда впервые знакомятся с вашим подходом?

— Да. Мы выступали с докладами на конгрессе пластических хирургов и на конгрессе андрологов. Получили признание коллег. Реакция была потрясающей, меня пригласили выступить на конгрессе в столице в мае. Такое признание дорогого стоит.

— Честно говоря, многих удивляет, что такие решения появляются не в крупных центрах. У вас самой было это ощущение?

— Я была на международном конгрессе в Дубае и могу сказать честно: во многих странах урология находится на уровне наших шестидесятых годов. Они докладывают темы, которые мы давно прошли и уже не используем. То, чем там лечат людей, у нас применяют разве что в ветеринарии для собак. Российская урология вообще лучшая в мире, без всяких сомнений. И мы в Воронеже тоже вносим свой вклад. Ко мне приезжают пациенты со всего мира. Люди летят через океан, потому что дома им сказали: «Это неизлечимо, только операция, и то без гарантий». У нас даже висит карта в клинике с обозначенными точками на карте, откуда приезжали пациенты — сейчас она буквально вся уже покрыта булавками.

— Если говорить прямо: за счёт чего вам удалось найти решение там, где его долго не было?

— Это вопрос клинического мышления. В идеале врач — это не тот, кто действует по шаблону, как учитель у доски. Но, к сожалению, часто именно так и происходит — в рамках протоколов, стандартов, схем. А мы стали размышлять. Искать причину. Тратить столько времени, сколько нужно. И главное — нас есть возможность работать на стыке специальностей. Это дает результат, которого не достигают те, кто действует строго по инструкции.

— Вы шли к этому методу годами. В какой момент стало понятно, что вы на правильном пути?

— Долгие годы я работала на карьеру мужа — продвигала его карьеру, помогала создавать репутацию. В отдельных случаях меня захватывал процесс решения проблем пациентов, было интересно помогать в тяжелых ситуациях, но где-то в голове сидела мысль, что я не должна заявлять о себе. У нас в России это до сих пор часто так: женщина остается в тени, пока мужчина на виду. Перелом наступил после развода. Я села и начала анализировать все, что накопилось за годы. Систематизировать. Читать, изучать, сопоставлять. И тогда сложилась картина. Тогда родился метод. Мне понадобилось время, чтобы перестать работать на чужие амбиции и начать работать на результат. Ко мне поехали пациенты. Сначала из Воронежа, потом из Москвы, потом из других стран. И сейчас я жалею только об одном — что потратила столько лет на то, чтобы быть чьей-то тенью, вместо того чтобы заниматься делом своей жизни.

— Сейчас вы развиваете это дальше. Можно ли говорить, что это уже новая модель работы с мужским здоровьем?

— Сейчас мы разрабатываем шкалу оценки, которая позволит любому врачу — терапевту, урологу, даже врачу скорой помощи — быстро и просто, за несколько минут, выявить, есть ли у пациента психогенная составляющая эректильной дисфункции. Это особенно актуально сейчас, когда с фронтов будут возвращаться мужчины с боевым опытом и психическими нарушениями. Им нужна особая помощь. Нельзя лечить тело, не видя того, что происходит в голове.

— Вы начали описывать метод в книгах. Это попытка передать его другим врачам?

— Да, я написала книгу о препаратах, которые реально работают при болезни Пейрони, и о тех, которые не работают. Потому что рынок завален бесполезными фармсредствами. На последнем конгрессе нам даже раздали памятку — рабочая группа специально перечислила препараты, которые не рекомендуются к применению. Люди тратят огромные деньги на то, что не помогает. Сейчас пишу книгу о цельном методе лечения, от первого визита до полного выздоровления. Планирую перевести ее на все языки и сделать доступной для врачей во всем мире.

Колосова Ирина Викторовна ИНН 366404308831

Реклама