Гений, ножницы, бумага
Матисс после Матисса в парижском Гран-Пале
В залах Гран-Пале открылась выставка «Матисс, 1941–1954» — рассказ о последних годах жизни художника. Пережив оккупацию, едва не потеряв близких, страдая от смертельной болезни, он сделал свое искусство еще более радостным, сменив кисть на ножницы. Рассказывает корреспондент “Ъ” во Франции Алексей Тарханов.
Фото: Коммерсантъ / Алексей Тарханов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Алексей Тарханов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Алексей Тарханов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Алексей Тарханов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Алексей Тарханов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Алексей Тарханов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Алексей Тарханов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Алексей Тарханов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Алексей Тарханов / купить фото
Центр Помпиду, который устроил эту выставку, «матиссами» очень богат. Настолько, что каждый раз встает вопрос выбора. Тема нынешней выставки выбрана безукоризненно. Это жизнь после смерти. В 1941-м Матисс умирал от рака желудка. После тяжелой операции изменился не только способ существования художника — инвалидное кресло, невозможность свободно писать, как раньше, плюс война и безденежье,— но и его искусство.
Речь не о выживании, а о новом расцвете. Матисс отбрасывает традиции и своей собственной, и всей европейской живописи вообще. Он больше не хочет «заканчивать» картины, не хочет быть обязанным рынку или галеристу. Война, разрушив всю систему, как ни парадоксально, дает ему возможность работать вне давления, вне сроков.
Пока в Париже, роясь среди конфискованных картин, толстый Геринг выбирает его вещи для своей коллекции, он молча работает в мастерской в Ницце.
Семья живет под постоянной угрозой. Сын Жан сотрудничает с британской разведкой, сын Пьер помогает художникам-евреям бежать в Америку, а любимая дочь Маргарита арестована, подвергнута пыткам и лишь чудом в августе 1944 года спасается от депортации, сбежав из поезда. Но ни тогда, ни потом, отныне и до конца жизни в его работах нет ни капли жалости к себе — только радость, которой Матисс щедро делится со зрителем.
Место живописи занимают декупажи. С 1943 года он преимущественно использует эту технику, им изобретенную: раскрашивает листы бумаги гуашью, вырезает из них формы, раскладывая их на белом или цветном фоне. Еще в начале 1930-х создавая «Танец» для американца Барнса, он компоновал панно в полсотни квадратных метров из вырезанных фрагментов фигур. Тогда это был промежуточный этап, картоны были уничтожены. Теперь они становятся итогом.
Декупажи были отчасти вынужденным решением: Матисс почти не мог работать кистью, бумага позволяла экономить силы.
Но важнее другое. Она умножала варианты композиции. Бумажные элементы можно было перемещать, менять их масштаб и ритм. За счет этого картина переставала быть готовой, завершенной, фиксированной раз и навсегда. Она могла перекомпоновываться, двигаться, ее создание могло продолжаться практически бесконечно.
Ассистентка художника Лидия Делекторская вспоминала, что некоторые из декупажей создавались за считаные минуты. Но за этими минутами стояли годы подготовки, повторения, «дрессировки» жеста. Сам Матисс сравнивал себя с акробатом, легкость трюка которого — результат постоянной тренировки.
Выставка в Гран-Пале начинается с живописи. Люди подолгу стоят перед знаменитой «Румынской блузой» (1940), будто бы готовясь к тому, что цвета и формы скоро начнут двигаться и меняться. Так и происходит. В одном из залов нам показывают фрагмент фильма: Матисс работает, кроя прямо на наших глазах линии и объемы большими портновскими ножницами. А две его ассистентки — красивые юные женщины Поль Кан-Мартен и Кармен Лешенн, словно сошедшие с висящих рядом портретов,— прикалывают куски цветной бумаги к деревянной двери, следуя указаниям мастера, который тростью показывает, куда именно вбивать гвозди.
Поздний Матисс на выставке — еще и художник масштаба. Его давно тянуло к монументальности, к большим декоративным панно — теперь он получил инструмент, позволяющий легко работать с пространством.
Созданная им капелла в Вансе перенесла его образы в созданный для них объем, насытив солнечным светом. Здесь он делает все — от витражей до литургических одежд. Это уже не живопись, а среда, в которую нужно войти.
Финальный раздел со знаменитыми коллажами «синими ню» подводит итог эволюции. Мы видели их тысячу раз, но в контексте выставки они возвращают себе статус радикального жеста. Фигура сведена к предельно обобщенному силуэту-знаку, однако не теряет ни сложности, ни телесности. В Париже можно наконец-то увидеть все четыре рядом, потому что хранятся они сейчас в трех разных музеях. А здесь работы развешены одна за другой на уровне глаз, легко подойти вплотную и рассмотреть, насколько сложен этот силуэт и этот синий цвет, выстроенный, как витраж, из бумаг разных оттенков.
Выставка в Гран-Пале показывает Матисса не как усталого, больного мастера, сменившего и упростившего свой язык, а как художника, который достиг вершины своего стиля.
Он отказывается от иллюзии глубины, от завершенности, даже от устойчивости формы — не ради разрушения, а ради поиска самого непосредственного, самого универсального способа выражения. Важен язык, а не тема. Форма важнее содержания. Живопись главнее литературы. Его работы в тяжелые годы были полны счастья, вопреки всем первым полосам газет, и за это мы особенно благодарны ему сегодня. Как писал Луи Арагон: «Оптимизм Матисса — это подарок, который он преподносит нашему больному миру».