В ноге правды нет

На экранах — картина бразильца Клебера Мендонсы-младшего «Секретный агент» (O Agente Secreto), получившая на Каннском кинофестивале приз за лучшую режиссуру и за лучшую мужскую роль (Вагнер Моура). Михаил Трофименков с чувством глубокого удовлетворения констатирует, что латиноамериканский «магический реализм» жив и прекрасно себя чувствует.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Магический реализм» — это вовсе не обязательно включение в ткань жестокой реальности фантастических элементов и сдвиг жизнеподобия по фазе, хотя и того, и другого в фильме хватает.

Это особое дыхание, которое хочется назвать эпическим, даже если речь идет о вполне частной истории.

Это дар увидеть в любом городке, будь то вымышленный Макондо у Гарсиа Маркеса или реальный Ресифе у Мендонсы, самодостаточную вселенную.

Это способ сюжетосложения, напоминающий ритм океанского прибоя. Эпизоды накатывают друг на друга, как волны. Режиссер позволяет себе не дочерчивать какие-то важные линии, а о кульминационном эпизоде зрители вообще узнают из архивной газетной заметки. Но это никак не погрешности сценария, а свойство памяти, которой посвящен фильм: что-то помнить, что-то забыть, что-то просто не успеть сказать или не захотеть услышать.

Название отсылает и к одноименному шедевру Альфреда Хичкока (1936), где парочка секретных агентов убивала невинного человека, и к бразильскому прокатному названию фильма с Бельмондо «Великолепный» (1973). На фильм этот, наряду с «Челюстями» (1977) Стивена Спилберга и «Оменом» (1976) Ричарда Доннера, ломятся жители Ресифе, словно им не хватает ужасов в реальной жизни эпохи кровавой проамериканской диктатуры (1964–1985).

Ужасов-то хватает, но они как ужасы не воспринимаются. Насилие растворено в воздухе, что даже не спишешь на диктатуру: скорее, на латиноамериканский «культурный код».

В достойном учебников по режиссуре прологе трехдневный труп на бензоколонке привлекает внимание лишь бродячих псов: так, деталь пейзажа.

Действие разыгрывается на излете карнавала, ежегодно уносящего под сотню жизней, что не мешает аборигенам плясать на последнем издыхании. Пятно крови на рубашке полицейского — бытовая деталь: понятно, что запачкался он, не спасая кого-то, а ровным счетом наоборот.

Полиция во главе с помешанным доктором Эвклидом (Роберио Диогениш), как это было, да и есть в бразильской реальности, функционирует как «эскадрон смерти». На смертные внесудебные «прогулочки» отправляются и редкие коммунисты, которых к 1977 году повыбили, и в массовом порядке уголовные преступники.

Самозанятые киллеры — побратимы полицейских палачей, хотя иногда бывает так, что своя своих не познаша, своя своих побиваша. Достойное лучших эпизодов Тарантино насилие выплескивается на экран лишь ближе к финалу. Преследование киллера по оставленному им среди беспечного города кровавому следу — еще одна, достойная антологии находка Мендонсы.

Кто же такой экранный «секретный агент»? Сначала велико искушение счесть таковым Марсело (Вагнер Моура), приезжающего в Ресифе, где родители покойной жены воспитывают его сына Фернандо. Слишком уж он мягок, тактичен, неуловим для окружающей реальности. Да еще и совершает конспиративные звонки в столицу, и вовсе, как оказывается, он не Марсело, а некто Армандо, ожидающий поддельный загранпаспорт.

Но нет, он не агент-охотник, он сам дичь: уволенный из университета, лишенный дела всей жизни, он еще и «заказан» мстительным олигархом, пославшим по его следу двух дегенератов. Убийцы же, что на службе государства, что на вольных хлебах, на роль секретных агентов не тянут: все прекрасно знают, чем они занимаются, какая уж тут секретность.

Скорее, секретный агент — это человеческая нога, которую океанографы извлекли из брюха тигровой акулы, и которая вызывает нездоровый ажиотаж. Полицейские похищают ее из морга, чтобы заново выбросить в океан, но она оживает и дает Ресифе прикурить.

В сюрреалистическом эпизоде, безумно органично вплетенном в повествование, «волосатая нога», как прозывает ее бульварная пресса, разгоняет стадо капибар и учиняет кровавый погром любителям секса на свежем воздухе, оккупировавшим почти каждый кустик и каждую скамейку в приморском парке.

Или секретный агент — двухголовая кошка, живущая у престарелой донны Себастьяны (Таня Мария), предоставившей Марсело кров. Или сама неотразимая Себастьяна. Простецкая хозяйка пансиона признается в том, что была в юности музыковедом, коммунисткой и анархисткой и видела такие вещи, о которых никогда никому не расскажет. Но Себастьяна — она, хотя бы, Себастьяна и есть. А вот все ее постояльцы оказываются, подобно Марсело, людьми в бегах с двойными именами и биографиями.

Такая же двойная жизнь у эпизодического портного Ганса: одна из последних ролей великого и патологического Удо Кира. Глава полиции Эвклид боготворит его, считая покрытым шрамами воином вермахта, но на самом деле Ганс — еврей, выживший не на Восточном фронте, а в расстрельном рву.

Переброс действия в современность, казалось бы, даст шанс Фернандо узнать правду об отце, но и тут Мендонса не изменяет поэтике памяти-забвения. Финал можно трактовать двояко: как устремленный в будущее взгляд новой Бразилии, очищенной от кошмаров прошлого, или как ее роковую отягощенность нежеланной памятью. А лучше не трактовать никак: просто набегает на экран очередная волна океана, что-то смывая навеки, а что-то выбрасывая на берег.