Вавилонское наукотворение

Тысячу лет латинский язык, на котором никто уже не говорил, был универсальным языком общения европейских ученых разных национальностей. В XVIII веке наука начала переходить на национальные языки, и к началу XX века латынь окончательно исчезла как язык науки. Вместо одного универсального языка в науке появились доминирующие научные языки. Сначала это был французский язык, потом — немецкий, сейчас — английский.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Ученые, для кого главные языки науки были неродными, а таких большинство, сильно обижались, и в конце XIX века европейское научное сообщество предприняло попытку заменить латынь искусственным универсальным языком, но ничего из этого не вышло. Сейчас научное сообщество впало в противоположную крайность, объявив науку многоязычной и требуя обеспечить каждого ученого беспрепятственной возможностью самовыражения в науке на родном ему языке.

Академики всех стран, соединяйтесь

Как известно, объединение немецких земель и провозглашение Германской империи произошло после Франко-прусской войны в 1871 году. А в 1890-е годы дело дошло до объединения немецких академий наук, часть из которых так и называлась — академиями, другие — Gesellschaft der Wissenschaften (научными обществами), но по сути и структурно были теми же академиями. Причем это объединение шло снизу: в 1893 году немецкие академии из Геттингена, Лейпцига, Мюнхена и примкнувшая к ним Императорская академия наук Вены сформировали так называемый Картель академий (Kartell der Akademien).

Столичная Прусская академия поначалу держалась в сторонке, но недолго. Тут дело было не столько в науке, сколько в политике. Как только Лондонское королевское общество (Английская академия наук) отправило своего академика, профессора-физика сэра Артура Шустера (урожденного Франца Артура Фридриха Шустера из Франкфурта-на-Майне) наблюдателем в этот картель, Берлинская академия тоже проявила к нему интерес. Состоялось два заседания представителей картеля в Лейпциге (1897) и Геттингене (1898), а затем в 1899 году в Висбадене на заседании с участием не только сэра Артура, но и представителей других европейских академий наук было решено не ограничиваться немецкоязычными академиями, а создать по меньшей мере европейскую, а еще лучше — мировую ассоциацию академий, поделив ее на два отделения: естественных наук и гуманитарных наук.

В Висбадене в Международную ассоциацию академий (МАА) вошли десять академий, чтобы «инициировать и иным образом продвигать научные проекты, представляющие общий интерес [...], а также способствовать научному обмену между странами». Это были Прусская академия, Геттингенская, Лейпцигская, Мюнхенская, Венская, Римская, Французская, Лондонское Королевское общество, Национальная академия наук США и Императорская Санкт-Петербургская академия наук.

На первом съезде МАА в Париже в 1900 году к ним присоединись еще девять академий: Нидерландская, Брюссельская, Будапештская, Норвежская, Копенгагенская, Датская, Шведская, а также французские Академия надписей и изящной словесности и Академия моральных и политических наук. Там же, в Париже, был избран президент МАА: им стал голландский востоковед Михаэль Ян де Гойе. Всего же МАА собиралась на общие собрания пять раз: после Парижа, в Лондоне, Вене, Риме и последний раз — в Санкт-Петербурге. Потом началась Первая мировая война, и ассоциация тихо скончалась.

Искусственный научный язык

Одной из первых задач МАА стало создание универсального языка для межнационального общения ученых, каковым до недавнего времени была латынь, только проще, без сложной латинской грамматики. Задача, без преувеличения, грандиозная и даже по своей сути безбожная: создать для ученых аналог Адамова языка, на котором Адам с Евой говорили в Эдеме, а потом — их потомки до смешения языков во время строительства Вавилонской башни. Только в данном случае побудительный мотив был весьма приземленный. В условиях растущей националистической напряженности любой из доминирующих научных языков мог бы стать предметом политических разногласий в МАА, способных ее разрушить. Что, собственно, и случилось, как только из-за конфликта национальных интересов началась мировая война.

На общем собрании МАА в Париже были назначены делегаты, которые должны были заняться разработкой такого языка. Эти делегаты собрались 17 января 1901 года и приняли Декларацию по вопросу утверждения международного дополнительного языка. В ней было записано: «1) Необходимо сделать выбор и распространить использование вспомогательного международного языка, который не заменит национальные языки в повседневной жизни каждого народа, а будет служить для письменного и устного общения между людьми, для которых эти языки не являются родными. 2) Вспомогательный международный язык должен соответствовать следующим условиям, чтобы эффективно выполнять свою роль: а) служить привычным социальным отношениям, коммерческим обменам, а также научным и философским изысканиям; б) быть простым в освоении для любого человека со средним уровнем образования, особенно для представителей европейской цивилизации. 3) Таким языком не должен быть какой-либо национальный язык».

Выбор такого языка оставался за Генеральной делегацией, представлявшей «интересы всех людей, которые осознают необходимость и возможность использования вспомогательного языка и заинтересованы в его применении». Она назначит комитет, в который войдут члены, которые «будут собираться на заседания в течение определенного периода времени». Этот период затянулся до роспуска МАА, да и выбор у Генеральной делегации был небольшой: либо создать «облегченную латынь», либо что-то подобное уже существовавшим на тот момент искусственным языкам — волапюку образца 1880 года, придуманному Иоганном Шлеером, эсперанто 1887 года Лазаря Заменгофа, idiom neutral 1902 года Вальдемара Розенбергера. В 1908 году Генеральная делегация остановила свой выбор на Latino sine flexione («латынь без словоизменения») Джузеппе Пеано, который после доработки в 1908 году стал называться «интерлингва». Но на этом попытка МАА создать универсальный научный язык и закончилась.

Она, кстати, была не первой и не последней, а разве что самой масштабной и громкой по уровню, на котором шло обсуждение необходимости нового собственного языка для ученых всего мира. В XVII веке подобные языки для философии, как тогда называли науку, пробовали внедрить Рене Декарт и Вильгельм Лейбниц. А в XX веке их продолжали придумывать и после краха МАА, вплоть до 1950-х годов, когда уже появились реальные универсальные языки наднационального общения ученых-айтишников не только между собой, но и с бездушным «железом».

Мертвый язык живой науки

В европейской цивилизационной ойкумене наука, как известно, зародилась в Древней Греции. В Древнем Риме уважающие себя ученые продолжали общаться между собой и писать свои трактаты по-гречески, и, хотя со временем основные научные труды классиков античной науки были переведены на латинский язык, а новые поколения древнеримских ученых философствовали уже на родном языке, латынь стала наднациональным языком науки, как это ни парадоксально выглядит, только после падения Римской империи и уже будучи мертвым языком.

Этому способствовал целый ряд причин. Современные исследователи этого феномена относят сюда и христианство со Святым Писанием на латыни, и систему образования, которая начиналась с изучения латинского языка, и лишь после этого начиналось изучение арифметики, геометрии, астрономии и даже музыки, и то, что первой и единственной наукой в Европе в раннем Средневековье была теология, и то, что наследие античной науки практически все уже было переведено на латынь, а все то новое и важное, что появилось в «Темные века» в исламском научном мире в математике, астрономии и медицине, уже тоже было переведено на латынь.

Кроме всего этого, был еще ряд менее значимых, по мнению исследователей, причин. Но как бы там ни было, латынь стала главным научным языком и языком межнационального общения ученых. И пробыла в этом состоянии более тысячи лет, включая эпоху «гармонического симбиоза» (сосуществования латыни с национальными языками в науке Нового времени, как это называют языковеды). Конец гармонии пришелся на вторую половину XVIII века. Классический пример тому — «Система природы Карла Линнея» на латыни (1735–1767) и «Происхождение видов» Чарлза Дарвина (1859) на английском. Универсальный язык науки уступает место главному языку в науке.

Главный язык науки

В XVIII веке таковым был французский язык, в XIX веке — немецкий. Латынь оставалась официальным языком Императорской Санкт-Петербургской академии наук до 1809 года. Но профессор Московского университета Карл Францевич Рулье так определял языковую компетентность российского ученого своего времени: «Мы не можем себе представить русского читателя, который не понял бы статьи в Bulletin только потому, что она написана не на русском языке. Чтобы понять нашу статью, нужно предварительно научное образование, а этого научного образования нельзя получить, не зная по крайней мере французского и немецкого языков».

В XX веке главным в науке стал английский язык, который пребывает в этом статусе поныне и даже угрожает стать не только современной латынью в науке, но и lingua franca, то есть языком общения всех народов мира между собой. Во всяком случае, завещание президента Линдона Джонсона, который еще в 1965 году говорил, что английский язык стал «лингва франка, открывающим двери к научно-техническим знаниям», и его продвижение должно стать «главной политикой» Соединенных Штатов, выполняется неукоснительно.

Ученые-языковеды, похоже, смирились с этим. В 2012 году уважаемый в мировом сообществе социолингвистов профессор Университета Дуйсбурга—Эссена Ульрих Аммон в своем труде (на английском языке) «Linguistic inequality and its effects on participation in scientific discourse and on global knowledge accumulation» («Языковое неравенство и его влияние на участие в научном дискурсе и на накопление глобальных знаний») писал: «Достоверные и достаточно репрезентативные данные показывают, что даже в прикладной лингвистике (где этого можно было ожидать меньше всего) преобладание одного языка — английского — в международном научном общении исключает вклад различных неанглоязычных стран и, как следствие, способствует перекосу в научном развитии, особенно в том, что касается японского и китайского языков, а также французского, немецкого, итальянского и русского (из-за серьезных языковых барьеров и отказа от участия в лингвистически “несправедливом” научном общении)».

Но, с другой стороны, продолжал профессор Аммон, это всего лишь кажущаяся несправедливость, потому что «даже без мировых войн англоязычное сообщество добилось бы экономического и, как следствие, научного превосходства и, соответственно, предпочло бы использовать свой язык для международного научного общения».

Многоязычная наука

Однако не прошло и пяти лет после этого, как на корабле науки, где экипаж и пассажиры объяснялись между собой в основном по-английски, случился бунт. В 2017 году в испанском журнале BiD: textos universitaris de biblioteconomia i documentacio, который издается Университетом Каталонии, норвежский профессор Гуннар Сивертсен из Северного института исследований в области инноваций, научных исследований и образования (Осло) опубликовал статью «Balanced multilingualism in science» («Сбалансированное многоязычие в науке»). Хоть журнал и был малоизвестным, благодаря соцсетям прочли статью профессора Сивертсена, как выяснилось, достаточно много ученых со всего мира.

В ней он писал: «Английский язык в настоящее время широко принят и практикуется в качестве международного научного языка даже в области социальных и гуманитарных наук. <…> Тем не менее наука также нуждается в общении с обществом. <…> Она финансируется, организуется, проводится, передается, интерпретируется, применяется и преподается в определенных социальных и культурных контекстах. В этих контекстах говорят и пишут на разных языках. По этой причине ни один язык-гегемон в науке никогда не использовался в одиночку, и нельзя ожидать, что глобальный английский будет доминировать в одиночку. Чтобы выполнять свои обязанности, наука должна быть многоязычной».

Дальше — больше. В 2019 году 120 международных исследовательских организаций подписали «Хельсинкскую инициативу о многоязычии в научной коммуникации» и призвали к поддержке многоязычия и развитию «инфраструктуры научной коммуникации на национальных языках». А рекомендация ЮНЕСКО об открытой науке 2021 года включает языковое разнообразие в число основных принципов открытой науки, поскольку она направлена на «обеспечение доступа к многоязычным научным знаниям для всех». Совет ЕС в 2022 году в специальной декларации рекомендовал «развитие многоязычия в европейских научных публикациях» и приветствовал «инициативы по развитию многоязычия, такие как “Хельсинкская инициатива по многоязычию в научной коммуникации”».

«Хельсинкская инициатива» была подготовлена Федерацией научных обществ Финляндии, Финской ассоциацией научных издательств, университетами Норвегии и проектом COST (European Cooperation in Science and Technology) «Европейская сеть оценки исследований в области социальных и гуманитарных наук». Она гласила: «Исследования носят международный характер. Нам это нравится! Многоязычие позволяет проводить исследования, актуальные для местного сообщества. Сохраняйте его! Распространение результатов исследований на родном языке повышает их значимость. Поддерживайте это! Продвигайте это! Инфраструктура научной коммуникации на национальных языках хрупка. Не потеряйте ее. <…> Примите участие, опубликовав в Twitter (ныне X) или Facebook (принадлежит Meta, которая признана в России экстремистской и запрещена) заявление или видео, в котором вы или ваши коллеги поддерживаете многоязычие в научной коммуникации, с хештегом #InAllLanguages».

А вы как хотели? Чтобы хештег был #KaikillaKielilla, что означает «На всех языках» по-фински.

Ася Петухова