Смерть леопарда
Андрей Плахов о Лукино Висконти
В 1973 году, когда я поступал во ВГИК, Висконти перенес инсульт, и ему было отведено жить всего три года. Он успел снять «Семейный портрет в интерьере», одно из лучших своих кинотворений, и, уже передвигаясь в инвалидной коляске, почти довести до конца работу над фильмом «Невинный».
Андрей Плахов
Фото: Григорий Собченко, Коммерсантъ
Андрей Плахов
Фото: Григорий Собченко, Коммерсантъ
На вступительном творческом собеседовании во ВГИКе абитуриенты шепчутся: «Только молчите, что смотрели Бергмана или Годара, здесь этого не любят. Тарковского тоже». Мастер курса Сергей Васильевич Комаров, старейшина киноведческого цеха, спрашивает, кто мой любимый режиссер. И я, не успев подумать, называю Лукино Висконти.
«А какие его фильмы смотрели?» Не смог соврать: «Никаких. Но полюбил его, прочитав книжку Веры Шитовой». Мне простили это невинное увлечение. Наверное, решили: парень молодой, неиспорченный, ну, случайно налетел не на ту книжку. С ним можно работать. Так я прорвался сквозь идеологические бастионы советской кинокритики: моим талисманом стал Висконти.
К концу обучения я уже знал — не только по книгам — почти всего Висконти. Посмотрел его главные фильмы: и «Земля дрожит», и «Рокко и его братья», и «Леопард», и «Смерть в Венеции». О нем решил писать дипломную работу, он же стал героем моей кандидатской диссертации. Надо было досмотреть и пересмотреть некоторые картины в Госфильмофонде (ГФФ) в Белых Столбах.
Показать «Людвига» мне отказались. «Этот фильм вообще нельзя смотреть,— сказал ведущий сотрудник ГФФ, пронзая меня строгим и как будто насмешливым взглядом следователя из-под очков.— А “Гибель богов” вы уже видели, ведь правда?» Он был хорошо информирован. Пришлось признаться, что видел, но… «такое сложное кино надо смотреть не один раз», лепетал я.
Шедевры позднего Лукино Висконти показывали на черно-белых (ворованных?) контратипах. Я запомнил и полюбил их такими, и когда позднее увидел «Гибель богов» в цвете, он мне показался лишним — верите или нет.
Лукино Висконти поддерживал меня на протяжении нескольких десятилетий, в сущности, всю мою жизнь. Я восхищался его искусством и его человеческим образом, а в самые трудные минуты повторял ту же, что и он, формулу поведения, позаимствованную у Антонио Грамши: «Пессимизм интеллекта — оптимизм воли». И этот стоический девиз почти каждый раз оказывался спасительным.
Он снял не так много фильмов — всего 14 плюс короткий метр для киноальманахов. И остался важнейшим, ни с кем не сравнимым художником-историком и художником-мифотворцем на закате классической европейской культуры. Как всякий закат, этот озарен вспышками великой красоты, она наполняет фильмы Висконти.
Лукино Висконти
Фото: Santi Visalli / Getty Images
Лукино Висконти
Фото: Santi Visalli / Getty Images
Последний из могикан эпохи, он отразил драму умирания классики и модернизма, на месте которых вскоре после его ухода воцарился постмодерн. Именно в это время стали оперировать понятиями «смерть Автора» и «конец Истории».
Коммунист-аристократ Лукино Висконти не дожил до коллапса коммунистической системы, до краха идеологий, когда выяснилось, что в торжестве тотальной свободы нет места авторской личности.
Не узнал Висконти и того, что та самая История, с которой с легкой руки Фукуямы простились в XX веке, в XXI вернулась, хотя это вовсе не означало победы разума, добра и справедливости — ведь История кровава.
Однако есть закономерность в том, что с возвращением Истории возрастает роль и ответственность личности. Возвращается автор — пусть и не на котурнах прописных букв. Перемены видны даже внутри творчества закоренелых постмодернистов — от Поланского до Тарантино. Что это — новый модернизм? Или еще не найдено адекватное слово? Был бы жив Висконти, он бы помог ответить на этот вопрос.