Икона польского романтизма

6 марта 100 лет назад родился Анджей Вайда. Андрей Плахов вспоминает о любимом режиссере, сыгравшем особенную роль в его жизни.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Самый знаменитый фильм Вайды — «Пепел и алмаз». И самый знаменитый кадр — финальная агония на мусорной свалке молодого польского патриота, заложника глобального исторического конфликта. Этот фильм и этот кадр сделали иконой актера Збигнева Цибульского, а Вайда, до того снявший «Поколение» и «Канал», стал признанным отцом польской школы, одной из сильнейших в мировом кинематографе середины ХХ века.

Как-то Вайда признался, что завидует Ингмару Бергману. Шведский режиссер сделал главными персонажами своих фильмов мужчину и женщину, а его польский коллега — улана и барышню (солдата и девушку): такова была вынужденная участь восточно-европейского творца.

Вайда, ненавидя политику, но будучи неисправимым романтиком, с головой бросался в нее. Его трагедии не оптимистичны, а его романтизм лишен сентиментальности, и это часто создавало барьер между ним и публикой. Тем не менее сила его таланта побеждала, и самые яростные критики замолкали, когда фильмы Вайды становились событиями национального и интернационального масштаба.

Таким событием стала дилогия «Человек из мрамора» и «Человек из железа» («Золотая пальмовая ветвь» Каннского фестиваля), такой стала «Земля обетованная» (Золотой приз Московского фестиваля), таким стал «Пан Тадеуш», любимый фильм польского народа.

Когда десять лет назад Вайды не стало, я пережил это как уход близкого родственника. Если бы не он, не фильм «Пепел» (не путать с «Пеплом и алмазом»), не импульс, испытанный от польского романтизма, кто знает, пришла ли бы мне в голову идея бросить любимый город Львов, надежную профессию математика и ринуться в Москву, чтобы испробовать себя на сомнительном поприще кинокритика. И моей жене тоже: она, поступая во ВГИК, написала работу про Вайду, а вот диплом про него ей защищать не разрешили, пришлось заменить Вайду на Иоселиани.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Сначала мы с женой поселились в Домодедово, в коммуналке, в доме барачного типа на окраине рабочего поселка — между кладбищем и коллективным садом «Мечта». Это была задница мира. И тут в культовом столичном кинотеатре «Иллюзион» объявили ретроспективу Анджея Вайды. Мы купили билеты на фильм «Лётна» — достали только на девятичасовой утренний сеанс. За стенкой нашей комнаты жил добрый и безобидный, но беспробудно пивший татарин Федя. Стараясь не разбудить его и другую соседку, мы тихо встали в полшестого, побежали на автобус, потом на электричку до Павелецкого вокзала, потом на метро, наконец сели в трамвай.

В электричке я обнаружил, что один ботинок на мне желтый (мой), а второй — черный (Федин), так я спросонья обулся в общем коридоре, где стояла обувь жильцов. Возвращаться было бессмысленно и позорно. Когда мы выходили из трамвая на Котельнической набережной, рядом с «Иллюзионом», на нас набросились человек десять с надеждой: нет ли лишнего билетика?

Я гордо прошествовал сквозь толпу фанатов с билетами в руках и в разных ботинках на ногах. Вот так любили Вайду и польское кино. Было 9 утра, март, 1976 год. Всего полвека назад. Вайде тогда было пятьдесят.

Вскоре главный польский режиссер стал персоной нон грата в СССР, а посвященная ему статья в третьем издании Советского энциклопедического словаря (1984 год) была заменена другой, равной по объему — чтобы не переверстывать все издание: «ВАЙДА, род трав сем. крестоцветных. Ок. 60 видов, в Евразии. В СССР ок. 40 видов. В. выемчатую и др. виды иногда разводят на корм. В. красильную прежде культивировали в Зап. Европе как красильное растение». Студенты ВГИКа шутя говорили, что Вайду обозвали сорной травой — по аналогии со знаменитой статьей, где Бориса Пастернака назвали «литературным сорняком».

Но в перестройку Вайда вернулся, он ставил в Москве спектакли и воспринимал Россию как страну Достоевского, Лескова и Булгакова, веря в то, что в большой исторической перспективе культура не имеет границ.

Андрей Плахов