«Гурманский хаос звуков»
Как запрещенный композитор советского авангарда стал героем нашего времени
По стечению обстоятельств главным героем сразу двух крупных столичных концертов стал композитор Гавриил Попов (1904–1972). Первую его симфонию, после премьеры запрещенную и не исполнявшуюся более 70 лет, в «Новой опере» сыграл оркестр театра под управлением Фёдора Леднёва. Двумя днями позже в Зале Чайковского в рамках абонемента «Другое пространство» впервые прозвучал Скрипичный концерт, над которым Попов работал с перерывами несколько десятилетий, но так и не закончил. Концерт, реконструированный нашим современником Валерием Вороновым, блестяще исполнили скрипач Дмитрий Смирнов и Госоркестр России им. Е. Ф. Светланова под управлением Филиппа Чижевского. Рассказывает Илья Овчинников.
Фото: Александр Чиженок, Коммерсантъ
Фото: Александр Чиженок, Коммерсантъ
Случившееся совпадение двух событий удивительно не только потому, что Попова не слишком хорошо помнят и в принципе редко исполняют. Сам он, вероятно, обрадовался бы, но еще бы сильнее удивился — «пробивать» исполнение своих сочинений было не в его натуре. О том, какого уровня композитором был Попов, говорит хотя бы то, что его ценили Шостакович, Ойстрах и другие крупнейшие музыканты, а Прокофьев предлагал ему вместе работать над музыкой ко второй части «Ивана Грозного».
Дипломная работа Попова, Септет (Камерная симфония) считается одним из шедевров советского авангарда 1920-х и сегодня, через век после создания, звучит очень свежо. Попов сотрудничал с крупнейшими мастерами театра и кино, в частности, ему принадлежит музыка к фильму «Чапаев».
Наконец, Попов стал одним из героев печально известной антиформалистической кампании 1948 года, когда его имя произносилось непосредственно после фамилий Шостаковича и Прокофьева.
Дважды любопытен контекст, в котором прозвучали произведения Попова: вечер в «Новой опере», где была исполнена симфония, стал частью цикла DSCH+ — в нем исполняются сочинения Шостаковича и его современников. В свою очередь, в Зале Чайковского Скрипичным концертом открывалась программа абонемента «Другое пространство», сочетающего признанные шедевры ХХ века с новейшей музыкой — на сей раз с сочинениями Франческо Филидеи и Томаса Адеса. Казалось бы, для публики они привлекательнее опусов Попова, но именно последние оказались главным блюдом обоих вечеров: в первом случае Попов предстал современником Шостаковича, во втором — композитором нашего времени, чье сочинение закончено буквально вчера. При этом Первая симфония воспринималась как музыка даже более актуальная, нежели Скрипичный концерт, хотя и была исполнена не столь совершенно.
Истории создания обоих сочинений можно было бы посвятить всю эту заметку. Первую симфонию Попов — на тот момент успешный, перспективный советский композитор — писал в 1927–1934 годах. На всех этапах работы симфония вызывала пристальное внимание коллег, Шостакович называл себя ее «горячим поклонником», а партитура была удостоена II премии Всесоюзного конкурса еще в 1932-м. Премьера состоялась 22 марта 1935-го, через день симфония была официально запрещена, а через неделю в «Красной газете» появилась разгромная статья «С чужого голоса», ставшая прямой предшественницей знаменитого «Сумбура вместо музыки» — до него оставалось еще десять месяцев.
Попова обвиняли в «махровом формализме», а симфонию характеризовали как «истерический гурманский хаос звуков». Она публично не исполнялась до 2008 года — правда, к этому моменту появились две ее записи, затем еще две.
Сегодня трудно себе представить, чтобы симфония не вызвала у слушателя когнитивного диссонанса (и не только при первом знакомстве): ее звучание, ее образы мгновенно определяются ухом как «мир Шостаковича».
Парадокс в том, что «мир Шостаковича», будто бы узнаваемый здесь, как таковой начал складываться позже — с Четвертой симфонии, законченной весной 1936-го. В том же году была отменена ее премьера, отложившаяся на четверть века: так Четвертая Шостаковича повторила судьбу симфонии Попова, но еще важнее их сходство на уровне формы, образов, языка, настроения.
Уже через несколько минут после начала Попов оплакивает если не все человечество, то своего лирического героя, и в целом таково настроение всей симфонии. Под управлением Федора Леднёва она напоминала захватывающее кино, где неожиданные повороты сюжета случаются каждую секунду, но это не коллаж и не лоскутное одеяло — крупная форма соблюдена безупречно. Так симфония вновь прозвучала в Москве впервые за 16 лет — за два дня до премьеры реконструкции Скрипичного концерта: воистину, бывают странные сближения.
Концерт — сочинение еще более трудной судьбы, хотя и с более благополучным началом. Первую часть Попов писал в 1934–1937 годах, ее хвалили Прокофьев и Ойстрах, она как отдельное сочинение была официально рекомендована к исполнению, которое так и не состоялось. Современница Первой симфонии, эта часть звучит совсем иначе — в ностальгическом, пасторальном ключе: легко поддаться соблазну и предположить, будто Попов учел критику и пошел по пути упрощения языка, но достоверно известно, что он видел свой концерт именно таким, и искренность музыки не оставляет в этом сомнений.
Попов неоднократно возвращался к концерту и до самого конца жизни надеялся его закончить, но не успел; были написаны две части, еще от двух остались черновики. Инициатива воскрешения концерта принадлежит скрипачу Дмитрию Смирнову, дирижеру Филиппу Чижевскому и Московской филармонии, предложивших выполнить реконструкцию Валерию Воронову. Тот блестяще справился с задачей, максимально приблизившись в последней части к языку и стилю Попова. Смирнов — скрипач европейской выучки — вложил в прочтение сольной партии весь свой разносторонний опыт, в том числе по части исполнения барочного репертуара, что было отчетливо слышно в его игре. Так концерт, начатый в 1934-м, впервые предстал перед слушателями музыкой сегодняшнего дня — и по дате завершения, и по природе интерпретации.