Собака, не считая троих в лодке

Выход нового романа английского писателя Джулиана Барнса, лауреата «Букера» и ряда других премий (включая «Ясную Поляну»), «Исход(ы)» стал настоящим международным событием. К 80-летию писателя книга одновременно была опубликована во многих странах мира, в том числе по-русски. О романе рассказывает Елизавета Шарыгина.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

В самом начале повествования Барнс прерывается для двух сухих пронумерованных «тезисов»: «Книга эта станет для меня последней», а также — «Далее последует собственно рассказ (или рассказ в рассказе)». Автор обещает, что поведает о сложных отношениях неких Джин и Стивена, но сначала довольно много места ему придется уделить непрошеному персонажу — постигшей его смертельной болезни. О своем диагнозе он уже сообщал в прессе (у него редкий вид рака крови), в книге же он подробнее расписывает мытарства — от начала в ковидные времена, когда он узнал о своей болезни, до нынешнего состояния. И не забывает о «чувстве черного юмора». Например, шутит, что при «сортировке» больных во время эпидемии ему мог бы достаться значок «Но я — лауреат Букеровской премии». Болезнь обостряет чувство утраты — в 2008-м писатель потерял жену, и в иносказательной форме он уже писал о своих переживаниях в книге 2013 года «Уровни жизни».

Хотя Барнс заявляет, что больше не будет писать художественную прозу, заглавие как будто говорит о другом. «Исход(ы)» — цитата из стихотворения знаменитого английского поэта Филипа Ларкина, в котором говорится именно о бесстрашии нового высказывания: «Что выглядит побег как смелый шаг». К тому же Барнс прославился как «автор-хамелеон», меняющийся от текста к тексту: от постмодернистской фантазии «История мира...» к роману о Флобере, от камерных любовных историй до политической аллегории о болгарском генсеке Тодоре Живкове и фантазии о Дмитрии Шостаковиче «Шум времени».

Барнс изучал русский, а в прессе его представляют как эксперта, «не понаслышке знакомого с реалиями социализма». Правда, это всего лишь означает, что он «в 1965 году был в студенческой поездке по Восточной Европе». Тем не менее писатель отдал щедрую дань мифологии и развесил свою порцию клюквы на темы и Шостаковича, и Живкова.

В новом романе упоминается советский психолог, один из основателей нейропсихологии Александр Лурия, речь заходит и о Тургеневе с Чеховым. Но не более того. Так, страны третьего мира упоминаются разве что в контексте толерантного отношения к национальному разнообразию медперсонала лондонской больницы.

А в джентльменский английский набор представителя стран «первого мира», который Барнс представляет с похвальным спокойствием, входят не только «курительные трубки и жилеты», но и такое понятие, как «старые друзья». Новых «старых друзей», как известно, завести сложно. Поэтому писатель и возвращается к истории своих студенческих знакомств. Джин и Стивена он свел и поженил дважды — с паузой в 40 лет. Эти двое и должны были исполнять роль его благополучных друзей. Но оказалось, что те разругались оба раза — и в молодости, и в старости. Такова примерная фабула «Исход(ов)».

Хорошо, что в повествование чудом затесался джек-рассел-терьер по имени Джимми, очень симпатичный песик, изображением которого догадались спасти обложку в российском и французском изданиях романа. Джимми, конечно, истинная звезда этой истории.

Сюжет же Барнс добирает из очень многословных размышлений о роли писателя в жизни простых смертных. Ведь Джин и Стивен все эти десятилетия читали и верили его книгам, хотя в практической жизни частенько мыслили примитивными цитатами из газеты «Гардиан». То есть через него они выстраивали свою идентичность: «Иные люди только потому и влюбляются, что они наслышаны о любви».

Но дело не только в реальных знакомых — героях его романа, популярность умножила и количество фанатских самоидентификаций. Писателю приходится прямым текстом предупреждать: если сошлись на любви к Барнсу, ни в коем случае не надо бежать под венец. Речь уже не о том, чтобы скреплять читателей, но хотя бы не причинять им вред. Конечно, автор по аналогии вспоминает Гёте, который, описав Вертера, «мог подтолкнуть впечатлительных юношей к самоубийству». И постоянно ведет диалог с Прустом, воспевшим «мадлен-эффект» пробуждения воспоминаний, но не ответившим за читателей, захлебнувшихся в этом потоке. Правда, прустовские романы помимо истории с печеньем — это сложнейшая панорама общественных отношений эпохи, по хроникерской точности сравнимая с романами Салтыкова-Щедрина. Но так далеко Барнс не заходит. Хотя намекает, что у Тургенева и Чехова что-то такое — вроде «пробуждения добрых чувств» — получалось. В результате по-настоящему поделиться он может вполне реалистичными медицинскими описаниями и навыком красиво грустить по ушедшим близким. И еще — бодрым атеистическим приветом. Впрочем, это уже немало.

Барнс Дж. Исход(ы) / пер. с англ. Е. Петровой.— М.: Азбука, 2026