Человек-фильм

На экранах — документальный фильм Андрея Натоцинского «Наум. Предчувствия», посвященный нашему великому современнику Науму Клейману, главному во Вселенной специалисту по Эйзенштейну, создателю московского Музея кино. Михаил Трофименков очень хотел превратить рецензию в объяснение в любви к Науму Ихильевичу, но не получилось.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Клейман, человек на короткой ноге с прошлым, настоящим и будущим кинематографа, самоигрален без всякого наигрыша. Человек-фильм: ставь камеру и снимай.

Снимай, как он рассказывает, как юноша из семьи спецпереселенцев, высланных из Молдавии в Сибирь, приехал, презрев любимую математику, в Москву — поступать во ВГИК, толком не зная, что за зверь такой «киноведение». И подвез его до ВГИКа шофер поливальной машины. Машины эти стали фирменным знаком кинематографа советской «новой волны»: странно, что режиссер не подмонтировал к рассказу пару-тройку напрашивающихся киноцитат.

Снимай, как Наум повествует о столетнем португальском классике Мануэле ди Оливейре, вприпрыжку убежавшем на каком-то фестивале гулять по крутым холмам, или как в памяти Наума вспыхивают удивительным сиреневым светом глаза девушки, встреченной на «Ленфильме» в пятидесятых.

Такой фильм-монолог называться бы должен был просто: «Наум». Безо всяких там «предчувствий».

Откуда эти «предчувствия» в названии вылезли? Предчувствия чего? Слово торжественное, пугающее, но в контексте «Наума» абсолютно бессмысленное. Клейман ничего не предчувствует — он чувствует, и его чувства не нуждаются ни в какой дополнительной аранжировке.

Но Натоцинский вышел из школы Александра Сокурова, и это многое объясняет: земного, теплого Клеймана надо оторвать от земли и унести в заоблачные выси.

Вот Клейман внимает классической музыке. Клейман и музыка в профиль. Клейман и музыка с затылка. Спасибо, мы и так знаем, что он — человек высочайшей культуры, и подтверждать это умилительными съемками из филармонии даже как-то унизительно для него. Гораздо больше говорит о Науме то, как он внимает Марку Бернесу и Майе Кристалинской.

То же самое относится и к съемкам Клеймана, катающегося на катере по петербургским каналам, внимающего экскурсоводу в вологодском Софийском соборе или гуляющего по Эрмитажу.

Эрмитаж взялся в «Науме» из фильма Сокурова «Русский ковчег», цитируемого Натоцинским. Можно понять чувства ученика к учителю, но по фильму получается, что в мире существуют три режиссера планетарного масштаба. Эйзенштейн, само собой, Жан-Люк Годар и Александр Николаевич Сокуров.

В центральном эпизоде фильма Сокуров и Клейман обмениваются обрывочными репликами о нынешних сложных временах, передают приветы от общих знакомых и печалятся о вгиковской традиции киноведения. И Клейман как вежливый человек, естественно, возлагает надежду на будущее нашего кино на учеников Сокурова.

Да и Оливейра, кстати, вспомнился в фильме из-за его высокой оценки действительно замечательных «Тихих страниц» Сокурова.

Попытки же режиссера немного поиграть в шедевр Годара «Истории кино» с его произвольно ювелирным монтажом микрофрагментов мировой классики завершается полным конфузом.

Вот Наум делится единственным предвоенным (дальше он запомнит лишь бомбежку Кишинева) воспоминанием: ему подарили расчудесную парижскую коляску. Монтажный стык: по одесской лестнице мчится коляска из «Броненосца Потемкина». С маленьким Наумом, надо полагать?

На кадры из фильма Алена Рене «В прошлом году в Мариенбаде» наплывают слова Клеймана о молчании людей, вернувшихся из лагерей в середине 1950-х. Послушайте, товарищи, ну можно хотя бы раз, хотя бы цитируя Рене, обойтись без обязательных в хорошем обществе упоминаний ГУЛАГа? И не донимать зрителей повтором фразы из другого шедевра Рене: «Ты ничего не видела в Хиросиме?» Прекрасно, многозначительно, но опять ни к чему.

Клейман говорит о себе как о воспитаннике «борьбы с культом личности». Кто-кто, а он сам такого культа безусловно достоин. Авантюра Натоцинского не удалась — что ж, за попытку спасибо.