Вина и пиво Альфреда фон Вакано

Пиво есть

Альфред Йозеф Мария фон Вакано родился 12 мая 1846 года в Козова — сейчас это поселок на западе Украины, а тогда — небольшой городок в составе огромной Австрийской империи. Он появился на свет в очень благополучной семье: отцом был директор Венгерского королевского межевания (фактически — кадастрового управления половины империи) Филипп фон Вакано, матерью — Христина, урожденная баронесса фон Штединг. По рождению Альфред получил рыцарское достоинство.

В Козова семейство директора королевского межевания не задержалось надолго. Альфред фон Вакано окончил Коммерческую академию в Вене и не просто служил в австрийских вооруженных силах, но и участвовал в войне с Пруссией 1866 года, длившейся всего семь недель и закончившейся для Австрии довольно плачевно. На следующий год после поражения при Садове (ныне на территории Чехии) император Франц-Иосиф I провозгласил «дуалистическую» Австро-Венгерскую империю, которая и просуществовала под его руководством до крушения в 1918 году.

Эти политические перипетии во многом были обусловлены очередным усилением Российской империи, омоложенной реформами Александра II и ставшей «домом на холме» для многочисленных панславистов в южных и восточных частях империи Франца-Иосифа. Собственно, во многом в ответ на панславистскую активизацию венгерские политические лидеры, требовавшие от Вены если не независимости, то большого пакета преференций, согласились на уступки и удовольствовались двойной короной.

Как к этим событиям относился будущий россиянин фон Вакано, неизвестно. По окончании академии его увлекла пивоваренная промышленность: он работал инженером на нескольких пивоваренных заводах и организовал компанию, которая торговала пивоваренным оборудованием. Альфред не спешил с женитьбой до 30 лет: в 1876 году его женой стала дочь директора Императорского горнозаводского управления Анна Мария Варвара Пернич.

В России Вакано впервые побывал, вероятно, вскоре после академии — он некоторое время работал на одном из многочисленных пивоваренных заводов Петербурга, где хватало немецких и австрийских инженеров и менеджеров.

Во всяком случае, в 1880 году он оказался в Самаре — на тот момент быстро растущем губернском городе с населением около 60 тыс. человек. В феврале 1880-го фон Вакано извещает власти о намерении взять в аренду на 99 лет участок земли на берегу Волги, на котором уже тогда находился брошенный пивзавод, ранее принадлежавший местному купцу Бурееву: «Желая устроить в Самаре большой по стоимости и операциям паровой каменный пивоваренный завод, имею честь покорнейше просить для постройки указанного завода отдать мне в арендное содержание место мерою в 2800 квадратных сажен…»

Бизнес-идея была очевидна: в Самаре прекрасная вода и нет недостатка в солоде, рядом транспортная артерия Волги, россияне пьют пиво не менее охотно, чем австрийцы, баварцы и пруссаки, с удовольствием сдувая пену с полных кружек, а пивной рынок обеих столиц Российской империи перегрет — самое время открывать дело в провинции. Губерния выставляет участок на торги, и фон Вакано выигрывает их у купца Петра Субботина, предлагая за годовую аренду 2201 руб.— на рубль больше, чем конкурент.

В марте 1881 года в продажу поступают первые два сорта жигулевского пива — «Венское бочковое» и «Венское столовое». Гордый фабрикант снимает пробу, рядом с ним жена, которую в Самаре знают как Анну Ивановну, и двое мальчиков — четырехлетний Вальдемар-Альфред-Густав, в России более известный как Владимир, и двухлетний Эрих-Виктор-Иоганн. Всего их будет шестеро: еще три мальчика, Лотар, Лео и Герберт, и дочь Ольга.

Требуйте долива

Фон Вакано — абсолютный сын своего времени: это эпоха неудержимого технического прогресса, грохочут паровые двигатели, набирают скорость пароходы, стучат колесами по рельсам поезда, на улицах сверкают сначала газовые, а потом и электрические фонари. Фон Вакано старается использовать лучшие технологии на заводе — и в городе, который избрал своей новой родиной.

Правда, прямо на старте его проект едва не заваливается из-за нехватки денег, но в августе 1881 года Вакано создает «Товарищество Жигулевского пивоваренного завода в Самаре» на паях со своим работавшим в Петербурге соотечественником пивоваром Морицем Фабером (1837–1921) и своим конкурентом на торгах хлеботорговцем Петром Субботиным.

На Жигулевском заводе сразу строят новые корпуса, часть которых сохранилась и используется по сей день. Вакано внимательно следит, чтобы производство следовало лучшим австрийским и немецким образцам. Для обеспечения процесса на заводе запускают электростанцию. В 1882 году завод выпускает 75 тыс. ведер — 922 500 л пива. Уже к 1897-му выпуск удесятерится — до 700 тыс. ведер, а к 1914-му достигнет 3,5 млн ведер в год. Австрийское пиво из Самары начинает свое победное шествие по стране: завод строит свою пристань на Волге, заказывает собственные пароходы и баржи, железнодорожные вагоны-холодильники, запускает сеть представительств в четырех десятках городов и осуществляет смелую экспансию в Центральную Азию и даже в Иран, благо Волга связывает заводской пирс с Каспийским морем. Жигулевский завод выбивается на третье место в империи после Трехгорного завода в Москве и Калинкинского в Петербурге.

Взаимодействие с городом только набирает обороты.

«В 1888 году Вакано строит газовый завод с условием подавать газ для освещения городского Драматического театра и Струковского сада,— пишет исследователь Олег Торбин.— Затем предприниматель начинает за свой счет обустраивать территорию у театра и прилегающие к ней улицы...»

Чтобы полнее реализовать свои гражданские амбиции, Вакано в 1897 году подает прошение на высочайшее имя о принятии его в подданство Российской империи. «Обещаюсь и клянусь всемогущему Богу, что я всепресветлейшему державнейшему великому государю императору Николаю Александровичу, самодержцу Всероссийскому, и проч., и проч., и проч., и законному всероссийского императорского престола наследнику хочу верным, добрым, послушным и вечно подданным с моей фамилией быть, и никуда без высочайшего его императорского величества соизволения и указа за границу не отъезжать и в чужеземную службу не вступать, тако же с неприятелями его императорского величества вредительной откровенности не иметь, ниже какую заповедную корреспонденцию внутрь и вне Российского государства содержать, и никаким образом противу должности верного подданного его императорского величества не поступать, и все к его императорского величества самодержавству, силе и власти права и преимущества узаконенные и впредь узаконяемые по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и в том во всем живота своего в потребном случае не щадить, и по крайней мере стараться споспешествовать все, что к его императорского величества верной службе и пользе государственной касаться может».

Длинная душная формула обещания «не иметь вредительной откровенности», «не щадить живота» и «споспешествовать верной службе и государственной пользе» отпечатана на типографском бланке и размашисто подписана по-русски самим просителем и несколькими высокопоставленными свидетелями. Прошение подано в августе 1897-го, высочайшее повеление принять семью Вакано в подданство вышло в декабре 1898 года, а к присяге в Самарском губернском правлении в присутствии пастора их привели в августе 1899-го.

Примерно в это время Анна фон Вакано принимает решение покинуть роскошный самарский особняк и возвращается в Австрию. Сочла ли она излишней смену подданства или возникли какие-то другие причины — неизвестно, полных достоверных данных о разводе нет. Зато есть сведения о гражданской жене купца первой гильдии — некой Марии Баредер.

Уже в качестве русского подданного фон Вакано в 1902 году подарил городу участок земли под детский сад для сирот. Он стал участником губернского комитета по фабричным и горнозаводским делам, а затем и депутатом Самарской городской думы. Сын предпринимателя Эрих в 1904–1905 годах участвовал в русско-японской войне и благополучно вернулся из Маньчжурии. Сам фон Вакано входил в состав попечительского совета губернского комитета по призрению детей лиц, погибших в войну с Японией.

В 1906 году он вошел в комиссию, отвечавшую за городской водопровод, электростанцию и скотобойню, а затем финансировал обустройство канализации. В 1914-м купец стал соучредителем губернской архивной комиссии.

Через неделю после начала мировой войны он открыл за свой счет полностью оборудованный госпиталь: «Считая долгом гражданина не остаться безучастным к тем испытаниям, которые переживает Россия, имею честь представить в распоряжение городского общественного самоуправления на цели содержания и лечения раненных в боях русских воинов больницу в 30–35 коек, причем в течение всей войны принимаю на себя обязанность содержания и лечения поступающих туда раненых».

Губит людей не пиво

Этот порыв оказался не оценен. Вакано припомнили его австрийское происхождение. Для начала в городской думе заспорили, выносить ли бывшему вражескому подданному официальную благодарность за госпиталь. Большинством голосов решили благодарить, но осадок, что называется, остался. Как и очень многие другие выходцы из Германии и Австрии, Вакано был «принят на карандаш» жандармами.

Первые подозрения по его поводу возникли у тогдашних силовиков еще в довоенные годы, считает Олег Торбин. Основания интересоваться предпринимателем у них были, хотя не исключено, что этот интерес подогревали конкуренты Вакано из Москвы, пытавшиеся потеснить Жигулевский завод с волжских рынков.

Во-первых, приняв российское подданство, Вакано оставался почетным консулом Австро-Венгерской империи в Самаре и в этом качестве, без сомнения, постоянно общался со всеми пребывавшими в город иностранцами, хотя звание это было скорее формальным, как должность консула Нидерландов в семействе Будденброков у Томаса Манна.

Во-вторых, в 1910 году, оставив завод (и звание консула) на попечение 33-летнего старшего сына, Альфред фон Вакано отправился в долгое заграничное турне в Азию. Точный маршрут и даты не установлены, но исследователи, изучавшие дошедшие до наших дней предметы из собранной в этом путешествии коллекции, полагают, что жигулевский пивовар в промежутке между 1910 и 1913 годом точно побывал в Китае и мог быть в Японии, Индии, Египте и Турции.

Само отсутствие внятных сведений о поездке наводит на мысль, что Альфред и Мария предпочитали не распространяться о деталях. Исследователь Олег Торбин полагает, что «целями поездки было налаживание связей с коллегами-пивоварами на Дальнем Востоке — и сбор информации из дополнительных источников о геополитических расстановках в Азии». «Одним из таких источников мог быть вице-консул Австро-Венгрии в Тяньцзине в 1910–1913 годах Феликс фон Штумфоль (1883–1951), который тоже был пивоваром и ценителем искусства»,— сообщает Торбин. Собранная фон Штумфолем коллекция фарфоровых статуэток до сих пор украшает Академию консульской службы в Вене, отмечает он.

Был ли Вакано шпионом или просто туристом, собирателем японских чайников и китайских тарелочек, сказать трудно: документы или мемуары, которые могли бы пролить свет на этот вопрос, пока не опубликованы.

Но уже только в силу даты своего рождения Вакано жил в мире Большой Игры, в котором империалистические державы конкурировали и чутко следили друг за другом, готовясь к решающему столкновению. Весь мир за пределами Европы и Северной Америки рассматривался как экзотическая территория, которую следует осваивать разными способами, в том числе и создавая информационную сеть, а в нее почему бы не включить и странствующего пивовара, обосновавшегося в Самаре, и его коллегу в Харбине.

Во всяком случае, восточное турне уроженца Австрии, завершившееся за год до войны, добавило жандармам подозрений. Через несколько недель после начала Первой мировой его вместе со старшим сыном Владимиром обвинили в шпионаже в пользу Австро-Венгрии и Германии и выслали в Бузулук, под Оренбург — там они и встретили революцию. Их не отпустили ни после отречения императора, ни после того, как Самара впервые стала красной: напротив, большевики заменили ссылку на арест, и недоброжелатель фон Вакано из числа теперь уже бывших депутатов городской думы Евгений Зубчанинов получил повод злорадно сообщить коллегам, что зря они поощряли шпиона, вот, мол, и у новой власти к нему вопросы.

Еще парочку

12 февраля 1918 года Жигулевский пивзавод был национализирован, и это решение не отменялось, хотя в ходе Гражданской войны Самара по крайней мере дважды переходила из рук в руки. Однако дело о шпионаже фон Вакано было прекращено летом 1918-го, когда Самара стала столицей Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания (Комуч), одного из первых антибольшевистских правительств. У Комуча хватало забот и без бывших владельцев пивзавода, но обвинение было снято в виду выявленных в деле фальсификаций. А осенью Самару с боями взяли красные.

Дело всей жизни фон Вакано, казалось, погибло: завод пострадал во время боев за город, часть оборудования разворовали. Не желая искушать судьбу, Вакано с сыновьями подал в октябре 1918 году прошение разрешить ему выезд в Австрию и навсегда покинул Россию.

Он проживет еще 11 лет в тихом австрийском Тюрнице, нынешнее население около 2 тыс. человек, несколько уютных улиц — дыра дырой после Самары, накануне революции пробившей потолок в 145 тыс. Там он и умрет в марте 1929 года, не дожив пары месяцев до 83-летия.

Но сыновья Вакано рискнули предпринять вторую попытку. Последний отказ в пересмотре решения о национализации завода они получили летом 1919 года. Но в 1921-м советское правительство решило восстановить предприятие и обратилась к бывшим владельцам. Лев, Эрих, Лотар и Владимир откликнулись на этот призыв и вернулись в Самару, взяв предприятие в концессию на 12 лет с льготным периодом в три года на реставрацию и отладку производственных линий. В апреле 1923 года завод снова начал варить пиво, а с мая «Венское» из Самары дотекло до заждавшихся потребителей.

Но в 1929 году успешно развивавшийся завод снова национализировали: концессия закончилась на четыре года раньше срока. Все братья Вакано, кроме Владимира, покинули СССР, пережили Вторую мировую и дожили до 1950-х. Владимир был арестован, датой его смерти считается 1936 год. В 1934-м «пищевой» нарком Анастас Микоян одобрил «Венское» пиво и предложил, сохранив рецепт, избавиться от буржуазного названия: так в главном советском пиве окончательно растворились австрийские нотки.