«Прекрасно понимаю, что спроектированные нами здания вряд ли простоят несколько столетий»
Сергей Чобан о судьбе современных построек и своей выставке в Музее архитектуры
В Музее архитектуры им. А. В. Щусева открывается выставка известного архитектора Сергея Чобана «Что имеем (не) храним». В ее основе — 43 рисунка Чобана, переданных им в дар музею. Запечатлевшие его проекты и архитектурные фантазии, а также работы всемирно известных архитекторов, они дополнены фотографиями знаковых объектов московского и ленинградского модернизма. Выставка предлагает прочертить линию от модернизма к современным зданиям и поговорить об их общей непростой судьбе. Ксения Воротынцева узнала у Сергея Чобана, какое будущее ждет современную архитектуру и почему рисунок в эпоху нейросетей по-прежнему актуален.
Фото: Коммерсантъ / Анатолий Жданов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Дмитрий Лебедев / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков
— Выставка напоминает о сложной судьбе зданий модернизма. Долгое время на них не обращали внимания, теперь вспоминают все чаще. Наконец-то осознали ценность?
— Есть памятники мирового модернизма вроде марсельской «жилой единицы» Ле Корбюзье, зданий Ренцо Пьяно, Фрэнка Гери — и насчет них сомнений ни у кого не возникает. Они находятся под охраной и не подлежат сносу или переделке. В России есть не менее знаковые здания, многие из которых не просто воплотили, но предвосхитили идеи модернизма. Но как-то так получилось, что они не осенены этим всемирным обожанием. И остаются недолюбленными и незащищенными. А ведь почти у всей современной архитектуры именно модернистская основа. И сносить подобные здания — все равно что писать книги на каком-то языке, а потом уничтожать книги, изданные на том же самом языке, только лет на 40–50 раньше. Мне это кажется абсурдом.
— Может быть, модернизм не ценят, потому что он ассоциируется с хрущевками?
— На одном и том же языке можно создать шедевр, а можно — совершенно проходную вещь. Хрущевки — быстро собираемые дома — строились в эпоху послевоенного модернизма, когда людей нужно было обеспечить жильем. Это было абсолютно правильное решение, но временное. Планировалось, что дома простоят 20 лет, хотя многие сохранились до сих пор. Но если они не имеют отношения к искусству, это не означает, что и вся остальная архитектура той эпохи — тоже.
— Что важнее для архитектора — вписать здание в городскую среду или сделать так, чтобы оно изменило архитектурный ландшафт?
— Каждый архитектор меняет среду, даже если ему кажется, что он делает маленькое, скромное здание. Его могут хвалить или ругать, но незаметным оно точно не останется. Конечно, бывают здания довольно контрастной формы.
Мне нравится аналогия с бриллиантом и оправой. Бриллиант искрится, сверкает, к нему прикованы все взгляды, но ему нужна достойная оправа.
«Иконических» зданий должно быть 20–30%, не больше, иначе возникает какофония. А здания вокруг них играют роль обрамления. Есть и другой подход: архитектор выстраивает здания как сочетание равновеликих драгоценных камней — получается некое ожерелье. Все зависит от мастерства и от контекста.
— Нужно ли современному архитектору уметь рисовать? На выставке вы показываете свою графику, но сегодня можно написать запрос — и нейросеть все нарисует сама.
— Движение мысли через тело — один из самых естественных и древних способов ее выражения. Недаром наскальные рисунки появились в самые ранние периоды развития цивилизации. А еще рисунок — это след. Мы все надеемся оставить что-то после себя. Недавно казалось, что лучший способ хранения информации — электронные носители. Но выяснилось, что они не вечны — наоборот, быстро устаревают. И осовременить их непросто: нужно фундаментально обновлять и программы, и технику. Представьте, что какой-нибудь сегодняшний чип попадет в музей. Через 20 лет никто и не вспомнит, что с ним делать. Или недавний бум NFT, о которых уже забыли. А ведь их показывали на выставках, даже в Центре Помпиду.
Кстати, в том же Помпиду свои альбомы с эскизами выставлял Норман Фостер. Вряд ли его можно назвать несовременным архитектором, несмотря на солидный возраст. Ему хотелось представить именно тетради с набросками — показать, что у каждой построенной работы есть аналоговый след. Возьмите, например, штаб-квартиру JPMorgan Chase в Нью-Йорке. Все чертежи были выполнены в электронном виде с помощью самых современных технологий. Но был и большой рисунок цветными карандашами — именно его Фостер с гордостью повесил в экспозиции.
Ситуация сейчас парадоксальная. Здания строятся менее долговечными, электронные носители быстро устаревают. А рисунок, который способен храниться в музее веками, постепенно уходит в прошлое. В итоге может не остаться ни одного надежного, вызывающего доверие следа.
Собственно, об этом моя выставка — на скромном примере собственных работ, переданных в дар Музею архитектуры. Мне важно было задать себе и коллегам вопрос: что останется от нас? Прекрасно понимаю, что спроектированные нами здания вряд ли простоят несколько столетий. И неважно, что они сделаны с большой любовью и в них подчас использованы сложные и дорогие детали. Такова судьба современного гаджета — во всех его ипостасях.
— Какой процент современной архитектуры останется через 30–50 лет?
— Не берусь называть конкретные цифры, но, думаю, изменится огромное количество зданий. Прежде всего это касается фасадов: будут заменяться устаревшие или вышедшие из моды элементы. И получатся вроде бы те же здания, но уже не те. С точки зрения охраны окружающей среды это не самая удачная идея — сносить постройки каждые 30–40 лет. Но, к сожалению, многие здания сейчас проектируются как вау-объекты, а у них есть неприятное свойство — быстро стареть.
— Обновление архитектурного ландшафта происходит быстрее, чем раньше?
— Да, в десятки раз. Когда-то это занимало 100–150 лет, а теперь — 30–40. Процесс ускоряется на наших глазах, а здания становятся все более временной субстанцией. Это началось еще в XX веке. В 1920–1930-е годы в Нью-Йорке снесли много красивых, хорошо сделанных зданий, простоявших 20–30 лет. В моду тогда вошли менее эклектичные здания, устремленные ввысь, как Рокфеллер-центр, Эмпайр-стейт-билдинг, Крайслер-билдинг. Какое потрясающее эклектичное здание было у отеля «Уолдорф-Астория»! Его подвела относительно малая этажность — участок земли использовался неэффективно. Здание снесли и построили Эмпайр-стейт-билдинг, а чуть севернее возвели 47-этажный небоскреб «Уолдорф-Астория».
— Какие-то из ваших проектов уже попадали под снос?
— Такого опыта у меня нет, не считая павильонов на «Экспо», которые сразу делались как временные. Правда, спроектированный мной кинотеатр Cubix в Берлине пытались снести дважды. Пока так и не решились, поскольку здание хорошо сделано с точки зрения функциональности. И само себя защищает: из всех моих объектов о нем опубликовано больше всего статей. Но ему уже 25 лет, и все ближе роковой рубеж 30–40 лет, за которым его судьба становится менее очевидной. Я не испытываю на этот счет иллюзий.