Нарцисс на грядке

В продаже новая книга одного из самых значимых современных российских прозаиков Романа Сенчина «Поминки». Построенный по тому же принципу, что и ранние автобиографические повести, роман обозначает глубокий кризис сенчинского автофикшена. Об усталости жанра, кризисе метода и авторском эгоцентризме размышлял Сергей Чередниченко.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Сюжетный импульс книги — смерть родителей Валерия и Галины Сенчиных. В ноябре 2021-го «умер отец, через три месяца, день в день, мама». Летом 2022-го автобиографический герой приезжает в их опустевший дом в селе Восточном, что на юге Красноярского края. В романе воссоздан один страшный день, наполненный хозяйственными хлопотами и чередой кызыльских и московских флешбэков, опустошающих героя и — в еще большей мере — читателя.

Событийная канва дня: прополка грядок с крупноплодной садовой земляникой, в Сибири ее называют «виктория», починка давно подгнившего забора, скупые разговоры с односельчанами и финальный приступ отчаянья в обнимку с бутылкой водки и телевизором.

Знакомая по многим другим книгам Сенчина «серуха» (не путать с «чернухой») жизни.

Попутно в душе героя клокочут воспоминания по поводу разных предметов, попавших в поле зрения, детства, но главным образом — его пути в литературу. Несколько страниц посвящены размышлениям над сибирскими словами, в том числе «викторией», которую не знают в Центральной России (на самом деле знают). Познавательно, но слишком википедийно. Затем автору не дают покоя факты истории села Восточного, Минусинска, Белоцарска-Кызыла, Тувы, Монголии. Он пытается связать их со своей родословной, но ощущение, что нам без особой цели длинно и нудно пересказывают «Википедию», только нарастает. А попытки как-то осмыслить исторический материал заканчиваются резюме вроде: «Если начать разбираться, как появились две эти Монголии, голову можно сломать». Причем автор вполне осознает, что он не писатель-историк, в отличие от упоминаемого им Леонида Юзефовича (который, к слову, сумел наполнить смыслом монгольский сюжет в своем романе «Поход на Бар-Хото»). Так для чего тогда эти пространные исторические экскурсы?

Кроме исторических экскурсов в книге встречаются попытки пофилософствовать над бытием народов и человеков, заканчивающиеся комично-демагогическими сентенциями: «Люди не муравьи — живут не по заложенной программе, а каждый своим умом, часто скудным… И у муравьев все не так просто. Непросто. Что уж говорить про людей». Впрочем, в композиционном отношении эти размышлизмы стоят на своем месте, ведь через несколько строк Сенчин уже решает вечную бытовую дилемму: «мыть ли посуду сразу после еды или копить», ведь «в деревне мытье посуды — целая история». Через этот мостик воспоминания героя возвращаются к матери, которая «почти тридцать лет» мыла сразу. Но в эпизоде поражает не столько изгиб потока сознания, сколько ставшая привычной убогость деревенского быта и словно вытекающая из нее скудость мысли. Так и хочется перефразировать знаменитую реплику из фильма «Курьер»: установите бойлер и думайте о чем-нибудь великом! Но бойлер устанавливать нет смысла — в доме отсутствует водопровод…

Исследователь прозы Чехова Александр Чудаков в 1970-х придумал понятие «случайностность»: детали, реплики и целые эпизоды у Чехова не выражают идею, а создают иллюзию невымышленности. Сенчин довел принцип случайностности до почти пародийного предела. Но если в других вещах он служил приемом, то в «Поминках» стал способом уклонения от заданного сюжета. Роман неприятно поражает тем, что в нем больше рассказано о литературной карьере Сенчина (этого много и в других его текстах), чем об ушедших родителях. Писатель-нарцисс регулярно заслоняет собой сына-мемуариста. В семейной поездке отец останавливает любимую машину, чтобы отметить обнуление километража на спидометре, но трогательный эпизод прерывается авторецензией: «Растекаюсь, как говорится, по древу. Много раз встречал мнение, что это плохо, особенно в литературе… Меня часто ругают за убогие сюжеты». А эпизод рыбалки с отцом перетекает в рассказ о кулинарных пристрастиях автора: «К рыбе я тоже долго был равнодушен… Лишь после сорока вдруг стало хотеться рыбы».

Родители Сенчина в книге получились по-человечески теплые и положительные. Однако в романе по-настоящему глубоко обозначен только один драматический эпизод. Неожиданно оказывается, что отец Валерий тоже был писателем — сочинял эпизодически, но почти всю жизнь, немного печатался в кызыльских альманахах, тяжело переживал отказы из столичных журналов. Сенчин не цитирует ни строчки из отцовских текстов, вообще пишет о них с едва скрываемым пренебрежением («так и не дочитал — не осилил»). Тем печальнее, что magnum opus отца «Урянхай» забыт сыном в квартире бывшей жены.

Надо отдать должное мужеству Сенчина за честные муки совести, за разоблачительный рассказ о писательской ревности, которая, будучи непроговоренной, замалчиваемой, связывала их с отцом долгие годы. Но это нравственное, а не эстетическое достоинство.

Если же говорить об эстетике, то нельзя не вспомнить вышедшие в начале 2020-х автобиографические романы Оксаны Васякиной (кстати, тоже сибирячка, тоже окончила Литинститут) «Рана» и «Степь», посвященные памяти матери и отца. В романах Васякиной много движения, динамики внешней и внутренней, у Сенчина — вязкая статика, тягомотные «кызыльские флешбэки». У Васякиной — философская рефлексия над письмом, у Сенчина — простенькое истолкование сибирских словечек. И главное, у Васякиной — объемные и трагичные образы родителей, метафизика российской хтони, у Сенчина — спорадические вспышки инфантильной сентиментальности.

Однако есть в новом романе одно неоспоримое достоинство: благодаря Сенчину тему прополки ягодных грядок и удаления сгнивших заборных столбов можно считать закрытой.

Роман Сенчин. Поминки. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2026

Сергей Чередниченко