«Напугать будущим проще, чем им вдохновить»
Историк, политолог, религиовед Александр Журавский — о своем романе «Альтернатива» и визионерстве в футурологии, о плотских и цифровых искушениях и роли искусственного интеллекта в новом миропорядке, а также о том, какой литературный жанр лучше всего характеризует современную российскую реальность
Фото: Гусева Евгения
Фото: Мария Бутина
Большинство прочитавших «Альтернативу» отмечают гармоничную многожанровость романа. Но сами вы определили жанр необычно: футурологический роман. Что это такое? И в чем для вас заключается «светлое будущее» России?
Футурологический роман — редкий в мировой литературе жанр, предполагающий художественное осмысление образа будущего. В отличие от научной фантастики, футурология предлагает сценарии, которые при определенных условиях могут реализоваться. В этом ее прелесть. Поэт в России — больше, чем поэт, поскольку обладает символической властью формировать или изменять восприятие социальной действительности. Здесь ключ к пониманию визионерства в футурологии. При этом никто не отменяет художественные требования к роману: он должен впечатлять, вызывать эмоции, увлекать читателя сюжетом и давать ответы на проклятые вопросы современности. А «светлое будущее» России, наверное, состоит в том, чтобы оставаться суверенной мировой державой, исполняющей свою спасительную миссию и обладающей притягательным образом жизни.
Чем вас привлекает синтез жанров как прием и в чем значение каждого из них в стилистике книги?
На дистанции большого романа, охватывающего двадцать лет жизни героев, подобная многожанровость становится допустимым и даже полезным литературным приемом. В романе много сюжетных линий и каждая из них соответствует какому-то жанру. Столкновение государств, интриги и внутренняя кухня политических элит и разведок — это жанрово политический триллер. История двойного агента — авантюрный роман. Боевые действия периода СВО — роман военный. А есть еще детектив, романтическая линия, наконец притча. Отдельная линия — для кого-то философско-религиозная, а для кого-то научно-фантастическая — связана с противостоянием и диалогом двух искусственных суперинтеллектов, рассуждающих о будущем и целесообразности существования человечества.
Как вы решились в век индивидуализма говорить о жертвенной позиции в качестве основной альтернативы политическому доминированию, как способе существования?
Не убежден, что у нас век индивидуализма. Во-первых, индивидуализм, как социальная философия и политическая теория, начинается даже не с Локка и эпохи Просвещения, а формируется на Западе с античных времен. Во-вторых, наше общество, отечественная литература испытывают, конечно, очарование индивидуалистическими ценностями в результате западного культурного влияния, но сказать, что мы живем в обществе победившего индивидуализма, я не могу. Российская цивилизация всегда отличалась патернализмом и коллективизмом. Это сложно не увидеть и в современной нам России. И жертвенный героизм наших бойцов на фронте, и сборы на нужды фронта от неравнодушных граждан, когда даже бабушки-пенсионерки несут все, чем могут помочь бойцам. А самоотверженность наших врачей и волонтеров во время ковида разве свидетельствует о торжестве индивидуализма? Нет никакого авторского подвига в желании писать и говорить о том, что разделяется многими.
Какой литературный жанр в большей степени характеризует современную российскую реальность?
Пожалуй, два. Первый — политический триллер. Мы массово потребляем громадное количество политической информации, живем продвижением наших войск на фронте, обсуждаем итоги саммита в Анкоридже, возмущаемся незаконностью захвата Мадуро, то восхищаемся Трампом, то осуждаем его. И делаем это искренне и увлеченно. Политика в нас, а мы в политике. Вне зависимости от того, чем каждый из нас персонально занимается. Мы политически озабоченная нация. В хорошем смысле. Поэтому — политический триллер. Жанр, который, кстати, практически отсутствует в нашей литературе, в отличие от британской и американской. У них есть Джон ле Карре, Том Клэнси, Фредерик Форсайт, Ян Флеминг и другие. Герои их книг — западные политики, президенты, агенты MI-6 и ЦРУ. Есть популярные даже у нас в стране фильмы и сериалы про их литературных героев, которые успешно борются с русскими агентами, спецслужбами, криминалом. На эту культурную экспансию у нас не сформулирован ответ. В этом жанре в России последним успешно работал Юлиан Семенов — по сути, советский писатель.
В чем причина невысокого интереса к политическим триллерам в России?
Политический триллер, как и детектив, считается низким, развлекательным литературным жанром. Притом что требует серьезной погруженности в специфику работы политиков и спецслужб. Такой опыт есть у единиц. Но у нас этот жанр редок и в отечественном кино. В СССР были «Тегеран-43», «ТАСС уполномочен заявить», «Мертвый сезон» и другие. А из удачных политических триллеров последних лет — и то про советскую эпоху — вспоминается только «ГДР» и «Дорогой Вилли». Про современность отечественных политических триллеров нет вообще. А запрос аудитории есть. Однажды в разговоре с продюсером упомянул популярные западные сериалы «Дипломатка», «Карточный домик», «Убивая Еву», «Медленные лошади», «Тегеран», а мне в ответ: «У нас такое смотреть не будут, зритель не приучен, да и такое снять не дадут». А кто-то пытался? Кто решил, что не будут смотреть? «Семнадцать мгновений весны» до сих пор смотрят. Конечно, первостепенное значение имеет качество литературы, поскольку больше половины успешного западного контента снимается по литературным бестселлерам.
И еще один жанр всегда характеризовал и, наверное, будет характеризовать отечественную действительность любой эпохи — это сказка. Она же утопия: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Утопия — это социальная сказка с хорошим концом.
Ну здесь-то у нас все благополучно?
Да. Но есть нюанс. Почти все успехи являются ремейками дореволюционных или советских сказок и мультфильмов: «Чебурашка», «Конек-горбунок», «Простоквашино», «Буратино», «Сто лет тому вперед». А с утопией кино совсем не работает. Как, впрочем, не очень этот жанр любит и литература. Зато много авторов работает в жанре антиутопии. Напугать будущим проще, чем им вдохновить.
У каждого времени свои герои. Они воплощают дух и нерв своего времени, несут в себе не только определенную эстетику, но и смыслы, собственную философию. А главный герой, майор ССО Кирилл Ратников, — это персонаж, характеризующий сегодняшнюю Россию, «герой нашего времени»?
Для меня и, как выяснилось, для многих прочитавших книгу — безусловно да. И отечественная история, и мировая точно опишут современность как эпоху СВО. Слишком многое изменилось с 2022 года и для мобилизации российского общества, и для оформления нового миропорядка. А у этой эпохи свои герои. Династия Ратниковых-Вепревых, подобно военной династии Трофимовых из «Офицеров», — люди чести, долга, служения. Сложные люди, но цельные личности.
Какие из литературных героев, киногероев были вам близки в разные моменты жизни и с чем это связано?
О, их много. Я ненасытно поглощал книги. И я не буду оригинален. Это был набор героев рядового советского школьника. Несмотря на хорошее общее образование, все-таки советская школа не давала основательного гуманитарного образования. Поэтому мы, как справедливо говорил Битов, были самообразованцы. В детстве меня окружал мир героев народных сказок, произведений Носова, Обручева, Ефремова, Булычева, Фенимора Купера и Конан Дойля, Джека Лондона и Марка Твена, Луи Буссенара и Жоржа Сименона. Позже был период увлеченности героями книг братьев Стругацких, Клайва Льюиса и Толкина, Честертона, Лескова, Достоевского. Постепенно через образы старца Зосимы, Алексея Карамазова, князя Мышкина, лесковских праведников сформировался интерес к русской философии и религии. Одновременно пришло время нешкольного знакомства с Чеховым, Набоковым, Пастернаком, Платоновым, Булгаковым, европейской и американской литературой.
В кино же, помимо сюжета, всегда важнейшую роль играет актер и удачная режиссура. Поэтому в разные периоды меня привлекали черкасовский образ Ивана Грозного; Зилов в исполнении Олега Даля; тихоновские Штирлиц, Андрей Болконский и Стрельцов; Обломов Табакова; герои советского остерна «Свой среди чужих, чужой среди своих» Никиты Михалкова; Андрей Рублев Солоницына и Сталкер Кайдановского; Войницкий и Чайковский Смоктуновского; отец Анатолий Петра Мамонова из фильма «Остров» Павла Лунгина. Сейчас понимаю, что невозможно перечислить всех героев, которые в той или иной степени меня увлекали и влияли на мое восприятие жизни.
В современном мире на смену плотским искушениям пришли цифровые. Что это говорит о человеке сегодня?
Плотские искушения никуда не ушли — цифровые возможности сделали эти искушения доступным спамом. Антропологически ведь человек тот же. Однако зона его приватности сузилась до ничтожного предела. Даже слоган «Мой дом — моя крепость», при условии что вы живете в умном доме, может обернуться тем, что ваш дом станет вашей тюрьмой, если доступ к управлению им получит недоброжелатель.
Не возникало ли у вас искушения предложить ИИ создать альтернативную концовку для романа исходя из фабулы? И готовы ли вы спрогнозировать, как звучал бы подобный финал — в версиях двух суперинтеллектов Деля и Альты?
Подобного искушения не возникало. Все от предисловия до постскриптума этого романа написано мной. И не только потому, что на данном этапе развития генеративный искусственный интеллект рождает тексты исключительно на основе известного ему контента, что изначально несет свойство вторичности. Использование в творчестве ИИ противоречило бы свободе моей воли и творчества. Но если предположить, что последнюю часть романа, постскриптум — по сути, это отдельное повествование, даже по времени вынесенное за границы основных событий книги, — написали бы Дель или Альта, то, полагаю, ничего бы не изменилось. Именно Дель предлагает клубу из трех суперинтеллектов дискуссию о ценности и сохранении человечества, что в действительности означает дискуссию о субъектности и личности ИИ. Эта часть обычно никого из читателей не оставляет равнодушным, поскольку показывает нашу уязвимость в случае негативного сценария развития искусственного интеллекта. Во избежание подобного сценария России и нужен, как говорит наш президент, суверенный ИИ.
В чем различие между схваткой живых протагониста и антагониста и противостоянием двух цифровых суперинтеллектов?
Они происходят в разных мирах: человеческом и сетевом. Обе схватки за доминирование в своем мире. В обоих случаях очевидно, кто протагонист, а кто антагонист. Различия в том, что живые герои не ставят задачу уничтожения суперинтеллекта, каждый борется за национальные интересы своей страны, но антагонисты — еще и за собственные. Цифровой протагонист Альта — это русская цивилизационная альтернатива для человечества, прекрасный, а для кого-то утопический путь развития ИИ. Ее миссия, как и миссия команды Ратникова, также кажется утопической — спасение мира. В Альте, в самом происхождении ее названия то ли от реки Альты, то ли от клавиши Alt, проявляются тайные коды нашей цивилизации и, как выясняется, ее лучшие качества, которые кому-то кажутся недостатками. Альта и есть русская цифровая цивилизация. Ее цифровой антагонист Дель, напротив, рассматривает судьбу человечества как вариативную. И миссия его иная. Ну и конечно, различия между человеком и суперинтеллектом — в прогностических, силовых возможностях, скоростях и масштабе действий.
На ваш взгляд, главная угроза человечеству исходит от человеческого или цифрового разума?
Главная угроза человеку — сам человек, поскольку цифровой разум — дело рук человеческих. Как в Евангелии от Матфея: «По плодам их узнаете их». Если у искусственного интеллекта возникает мысль о пагубности человечества, то вопрос не к ИИ, а к его создателю. Творец такого ИИ и есть причина угрозы. Значит, нам нужно создать такой суверенный ИИ, который не был бы нашей стране угрозой.
В вашем романе у этой мысли есть и религиозное измерение. И даже одна из дискуссий между двумя героями — американским суперразумом Делем и российским сверхразумом Альтой, по сути, использует богословскую терминологию.
Сверхразум обладает полнотой всех смыслов, понятий, философий, интеллектуальных спекуляций, которыми когда-либо оперировало человечество. И в этом отношении сконструированная в романе дискуссия сверхразумов в контексте христианской теологии — лишь один из треков дискуссии, предложенный как наиболее доступный дискурс для аудитории романа.
Спор между суперинтеллектами идет о том, сохранять ли верность человеку на том основании, что человек — творец ИИ. Есть ли в силу этого генезиса какие-то обязательства у ИИ перед своим создателем-человеком? Или они отменяются тем, что сам человек не исполняет собственных обязательств перед Создателем-Богом?
В вашем произведении есть элементы философской притчи. Какая притча из известных вам звучит особенно актуально для современной России на нынешнем отрезке истории страны?
Притча о блудном сыне.
Кроме Илона Маска, есть ли у других героев романа реальные прототипы или это вымышленные образы?
Почти у полусотни героев романа имеются реальные прототипы. Это и главные герои: Кирилл Ратников, Ева Домбровская, Саймон Клайв, у каждого из которых даже несколько прототипов, и второстепенные, как, например, Ученый, Инженер и Архитектор отечественного сверхразума Альты. Но некоторые персонажи, конечно, собирательные и вымышленные образы. Например, боец ССО Фома или один из антагонистов главного героя — Нестор.
В жизни предательство встречается чаще, чем раскаяние. На страницах вашего романа есть истории предательства, но гораздо меньше раскаяния. Насколько часто вы в жизни сталкивались с предательством и с раскаянием?
О каком предательстве и раскаянии идет речь? Если о предательстве Родины, то это страшный путь, редко завершающийся раскаянием. Предателей Родины лично в моем окружении не было. А если речь идет о предательстве в отношении человека, то с этим, как и с раскаянием, я, конечно, как и всякий другой, сталкивался и сталкиваюсь. Только здесь следует оговориться, что если предательство — это акт, то раскаяние — это процесс. А процесс требует осмысления, мужества в признании самому себе в содеянных измене и подлости, воли в раскаянии и в попытке исправления ситуации. Если только такое исправление возможно. Иногда ведь нет.
По каким критериям будете судить об успехе вашей книги?
По комментариям умных людей, реализованным тиражам, профессиональному признанию и упоминаемости сбывшихся прогнозов из романа. Хотя достаточно и одного критерия, если книгу будут увлеченно читать и цитировать десять и двадцать лет спустя, поскольку сценарий, заложенный в ней, реализовался.