Бессмертный толк
Спектакль Роберта Уилсона показали после его смерти
В Словенской национальной опере в Любляне состоялась премьера последней оперной постановки ушедшего из жизни в прошлом году великого режиссера и визионера Роберта Уилсона. «Тристана и Изольду» Рихарда Вагнера доделывали ассистенты Уилсона, но спектакль несет все черты личного и творческого завещания одного из признанных гуру мирового театра. Послание гения пыталась прочитать Эсфирь Штейнбок.
Финальную арию уилсоновская Изольда исполняет перед поминальной стеной, состоящей из многих рядов дрожащих свечек
Фото: Lucie Jansch
Финальную арию уилсоновская Изольда исполняет перед поминальной стеной, состоящей из многих рядов дрожащих свечек
Фото: Lucie Jansch
Весной прошлого года Роберт Уилсон приехал в Любляну репетировать «Тристана и Изольду» сразу после того, как врачи сообщили режиссеру, что они бессильны и дни пациента сочтены. У него был выбор — продлить на несколько месяцев свою жизнь, не имея возможности работать, или продолжить репетиции, зная, что в его распоряжении всего несколько недель. Уилсон выбрал второе — он успел разработать всю пластическую партитуру спектакля, поработать со многими солистами, утвердить оформление и детально расписать световые переходы. Но завершать работу — в точном соответствии с намеченным планом — пришлось после его ухода тем, кто много лет работал с Уилсоном.
Можно, конечно, воскликнуть: как «удачно» сложилось, что не какому-то иному материалу, а именно «Тристану и Изольде» Вагнера, одному из самых важных и самых сложных высказываний о любви и смерти в мировой культуре, пришлось выполнить роль завещания гениального художника.
У вашего обозревателя есть версия, что это была не великая случайность, а точный расчет — обычно спектакли Уилсона планировались и готовились годами, и только этот был задуман и осуществлен буквально за несколько месяцев.
Наверное, он знал. И, как признанный перфекционист, безошибочно «поставил» свой финал (возможно, потому и Словения, театр далеко не «высшей лиги», но зато именно здесь было легче подстроить репертуарные планы для такого случая).
Конечно, раз дело завершают ассистенты, была опасность, что они могут напридумывать много всего «в духе» покойного, уж так насытить действие «уилсонизмами», чтобы последний спектакль стал заодно и антологией особого постановочного языка. К счастью, этого не случилось. «Тристан и Изольда» — чистейший образец формального минимализма, прощальный и обезоруживающе лаконичный шедевр ушедшего мастера. Да, это тот самый Уилсон, которого боготворят одни и уже никогда не почувствуют другие: с нарисованными актерскими лицами, скульптурными жестами, резкими линиями и ярко горящими неоном границами игрового пространства, замедленными движениями и «живущим» своей жизнью, то медленно перетекающим из одно оттенка в другой, то резко гаснущим или вспыхивающим светом. Который, в свою очередь, мгновенно превращает плоский силуэт в объемную фигуру, «разнимает» тело на отдельно живущие его части и властно управляет пространством.
Для вагнеровской легенды о той истинной любви, которая должна быть равна смерти, Уилсону не понадобилось никакого реквизита.
Лишь несколько выразительных объектов и образов. В первом действии — дымящаяся, точно кубок с любовным зельем, черная труба, в скошенной нижней части которой видна переливающаяся разными цветами внутренняя обивка; она медленно ползет с небес в преисподнюю, меняя мир и судьбу. Во втором действии — страшный сад, который сначала кажется бугристым горизонтом, но разворачивается в кружевной задник из сплетенных ветвей, то поглощающий, то, напротив, «проявляющий» человеческие фигуры (потом непостижимым способом он становится окном в какое-то другое измерение). В третьем же действии Уилсон рисует на заднике то ли вид из космоса на покрытую облаками землю, то ли морской простор, на котором собираются бури. Из облака является белый парусник-призрак и зажигается неземной огонь.
Фото: Lucie Jansch
Фото: Lucie Jansch
Вроде бы режиссура властная и бескомпромиссная — но, кажется, свет и пластика покорно «слышат» партитуру Вагнера.
Опытный польский маэстро Яцек Каспшик умело провел оркестр между всеми сциллами и харибдами сложнейшей партитуры.
Объемы небольшой Словенской оперы, кажется, физически не дают Вагнеру прозвучать положено мощно, но из этой вынужденной камерности люблянского театрального пространства дирижер извлекает максимум преимуществ. Успех музыкальной части «Тристана и Изольды» обеспечивают приглашенные солисты — из труппы Национального театра по-настоящему убедительным был лишь бас Петер Мартинчич в партии короля Марко. Австрийско-словенская меццо-сопрано Моника Бохинец сильно и выразительно исполнила Брангену. Что до шведского тенора Даниэля Франка (Тристан) и польско-австрийской сопрано Магдалены Анны Хофман (Изольда), то они вошли в некую вокальную «противофазу»: Тристан тяжелейший третий акт провел на пределе сил, Изольда же в начале будто распевалась, чтобы к финалу выйти на впечатляющую высоту драматизма.
Уилсон придумал, что Тристан и Изольда на протяжении всей оперы не дотрагиваются друг до друга.
Кружат друг вокруг друга, покорные судьбе, тянут руки, наэлектризовывают и разряжают жестами сам воздух, но так ни разу и не соединяются. Роберт Уилсон поставил оперу Вагнера о невозможности земного совершенства, к которому стремился всю жизнь, о том, что смерть присутствует во всем, что мы можем увидеть и почувствовать, но самой ее при этом не существует.
Финальную арию — «Liebestod» — уилсоновская Изольда исполняет стоя перед поминальной стеной, состоящей из многих рядов дрожащих свечек на фоне темноты театральной сцены.
У ее ног, точно надгробный памятник, лежит огромное золотое перо. В прологе, перед началом действия, пока зрители рассаживались, оно же висело посреди сцены, на фоне подсвеченного нежно-голубым светом задника. А у самого Роберта Уилсона, согласно его завещанию, нет могилы.