Ходульные ужасы
В кинотеатрах показывают хоррор «Верни меня из мертвых»
На экранах — фильм Алессандро Антоначи, Даниэля Ласкара и Стефано Мандалы «Верни меня из мертвых» (The Grieving). Михаил Трофименков услышал в какофонии его звуковых спецэффектов погребальный звон по великой итальянской школе фильмов ужасов.
Кадр из фильма «Верни меня из мертвых»
Фото: Кинологистика
Кадр из фильма «Верни меня из мертвых»
Фото: Кинологистика
На вступительных титрах молнии бьют в шпили Туринских соборов, что само по себе многое обещает. Дело в том, что в Турине находится, наверное, лучший в мире Музей кино, где посетители благодаря простым, но эффектным технологиям оказываются буквально внутри кино. Проходят, например, через вавилонские врата на пир Вальтасара из «Нетерпимости» (1916) Дэвида Уорка Гриффита.
Или, как случилось с автором, попадают во вселенную giallo, легендарных фильмов Марио Бавы, гениального Дарио Ардженто и прочих Лучо Фульчи: в музее тогда проходила выставка киноплакатов к их фильмам 1960–1980-х годов. Что тут сказать: я натурально перепугался и заблудился во вселенной мистических маньяков, орудовавших, как полагалось в giallo, колюще-режущими предметами — от вульгарного ножа до низвергающихся на головы люстр и клыков взбеленившихся собак.
Главным достоинством классических фильмов ужасов был барочный визуальный ряд, цветовая истерика, буйство ракурсов. Пиршество для глаз, укорененное в итальянской живописной традиции и компенсировавшее поверхностную условность сюжетов. Благодаря этому пиршеству итальянские мастера жанра и покорили в свое время мир. Теперь этому жанру пришел бесповоротный конец. Как, впрочем, пришел он и «комедии по-итальянски», и итальянскому политическому кино, да и великому итальянскому кино в целом.
«Верни меня из мертвых» — фильм для слепых. Его можно не смотреть, а, отключив изображение, просто слушать. Да и то долго не выдержишь. Звуковой ряд состоит из непрерывного завывания, скрежета, громыхания, уханья, рыданий и дребезжания.
Через этот аудиокошмар периодически прорывается, заставляя вздрагивать, вопль: «Ми-и-и-ия!» Это отец, скоропостижно скончавшийся в своем поместье под Турином, выходит на астральную связь с дочкой Мией (Пенелопа Санджорджи). Дочка давным-давно перебралась в Нью-Йорк, где выбивается в галерейный топ с выставкой некоего Форда.
Этот художник, о жизни и смерти которого говорится глухо и темно, малевал черно-белые каляки-маляки, якобы чуть ли не открывающие портал на тот свет. Впрочем, сотрудники галереи мистикой не прониклись и бодро развесили картины вверх ногами. Зачем, в какой связи с будущим сюжетом нам рассказали про этого Форда, решительно непонятно.
Заселившись в дом покойника, Мия обнаруживает, что папа живее всех живых. То грохочет, меряя шагами коридор, то вылакает виски «Шепот дьявола», который нальет Мия в поминальный стакан, то гаркнет над ухом у дочки. В ожидании разрешения на захоронение праха, Мия сталкивается с персонажами, пародирующими характерные типажи giallo. С изможденным и абсолютно бесполезным для сюжета Игорем (Игорь Тоньяццо), потерявшим маму, и стриженной седым ежиком медиумом Глорией (Франческа Веттори). Она-то и объяснит Мие, что папу приватизировала злая сущность и ради его освобождения надо проникнуть в «дом тысячи дверей», за одной из которых бесы его мучают.
Сказано — сделано. Первым делом Мия убедится, что на количестве дверей создатели спецэффектов радикально сэкономили. А затем узрит и самого демона, укравшего душу папаши. Увидев его, можно действительно богу душу отдать: не от страха, от смеха.
Что, вот это взгромоздившееся на ходули существо, закутанное в черную простыню, с желтыми глазами-фонариками и длинным-длинным маникюром и есть повелитель душ?! Бросьте: в советском пионерлагере, где детишки рассказывали байки о «черных-черных домах», те, кто желал напугать мальцов, добивался результата теми же, что итальянцы, средствами, но гораздо эффективнее. Были бы ходули и простыня. Усилий трех режиссеров и бюджета на спецэффекты для этого не требовалось.