Медейный конфликт
«ГЭС-2» представил старинную музыкальную драму в постановке Дмитрия Волкострелова
В «ГЭС-2» прозвучал драгоценный музыкально-театральный раритет конца XVIII века — мелодрама Иржи Антонина Бенды «Медея». Знаменитый трагический опус моцартовского современника исполнили с участием актеров Дарьи Жовнер и Игоря Гордина, дирижера Федора Безносикова, режиссера Дмитрия Волкострелова и оркестра Pratum Integrum. О том, что получилось из громкого замысла, рассказывает Константин Черкасов.
Дирижер Федор Безносиков
Фото: Ирина Бужор, Коммерсантъ
Дирижер Федор Безносиков
Фото: Ирина Бужор, Коммерсантъ
Оперная мелодрама в ее старинном первоначальном понимании — зверь редкий. Считается, что основоположником ее стал философ и композитор Жан-Жак Руссо: отсчет ведется с момента премьеры его «Пигмалиона» (1770).
Определение жанра предельно просто — произведение для оркестра (или инструментального ансамбля) и драматических актеров, то есть «опера», которая не поется, а декламируется под музыку.
Продолжателем дела Руссо стал и чешский композитор Иржи (Георг) Антонин Бенда (1722–1795), плодовитый и добротный сочинитель, служивший капельмейстером при дворе герцога Саксен-Гота-Альтенбургcкого Фридриха III. Там благодаря случаю (в Готу вместе с выдающейся трагической актрисой Софией Фредерикой Гензель прибыла театральная труппа Абеля Зейлера) Бенда в 1775 году сочинил две мелодрамы, «Ариадна на Наксосе» и «Медея», по которым его и помнят в современном музыкально-театральном мире.
Продолжив на свой манер оперную реформу Глюка («Музыка должна быть служанкой драмы»), Бенда создал радикально концентрированные по форме и содержанию сочинения: каждое — не больше часа (текст пространных трагедий Еврипида и, по-видимому, Корнеля в свои либретто лихо упаковал Фридрих Вильгельм Готтер). Своими мелодрамами композитор вдохновил не только театральную публику Германии, а затем и всей Центральной Европы, и даже России (об этом чуть позже), но и такого абсолютного гения, как Вольфганг Амадей Моцарт. Последний даже собирался заняться сочинительством мелодрам на манер Бенды и признавался отцу, что подобным строгим образом нужно работать и с оперой.
В опусе Бенды Медея существует будто бы в герметичной холодной студии, в которой она слышит лишь собственный голос: редкие реплики Служанки или Ясона здесь — словно белый шум.
Медея — сама себе и жертва, и обвинитель, и адвокат, и палач. Музыка же здесь играет роль острого и поступательно нагнетающегося эмоционального сопровождения, но никак не банального бытового звукописательства, разве что пунктиром намечены торжественные фанфары по случаю свадьбы Ясона и Креузы.
Не сказать, что «Медея» совершенно незнакома России. Впервые ее сыграли на сцене Немецкого театра в Санкт-Петербурге (1781), в Москве — уже на русском языке — на сцене Петровского театра (1802; на этом месте нынче стоит Большой театр). В последний раз к ней обратились ровно десять лет назад на факультете исторического и современного исполнительского искусства Московской консерватории — тогда за пультом камерного оркестра факультета стоял Максим Емельянычев. В конце жизни Бенда, основываясь на собственных наблюдениях за представлениями «Медеи», значительно ее переработал, сделав еще более лапидарной. Премьера новой редакции состоялась в Мангейме в 1784 году. Именно ее российскую премьеру и представил «ГЭС-2», явно старательно подобравший по такому случаю заманчивую исполнительскую команду — известные драматические актеры, именитый режиссер, респектабельный московский барочный оркестр, перспективный и даровитый молодой дирижер.
Фото: Коммерсантъ / Ирина Бужор / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Ирина Бужор / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Ирина Бужор / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Ирина Бужор / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Ирина Бужор / купить фото
И вот здесь случилось досадное: изысканно придуманное с теоретической точки зрения действие на практике обернулось недоразумением.
Допустим, запрограммировать нетрагическую актрису Дарью Жовнер (Медея) существовать в бесстрастной «ноль-позиции» можно, но вот упускать из вида четкость театральной декламации — на которую в общем-то и рассчитан опус Бенды — с режиссерской точки зрения неосмотрительно.
В этом смысле Игорь Гордин (Ясон и другие роли) — с более «старой» школой актерской игры, где студентов строго учили говорить четко и внятно без помощи порядком поднадоевших микрофончиков,— смотрелся более органично.
Впрочем, кроме относительно заданного интонационного рисунка речи, периодически выскакивающих на плазменных панелях титров-описаний и рассаженных по краям оркестра чтецов (Медея — слева, Ясон — справа), иной режиссерской работы проделано не оказалось. Федор Безносиков высекал из музыкантов Pratum Integrum полнозвучный и вполне революционно-предромантический огонь, что стилистически оправданно: в 1784 году уже действующим композитором был Луиджи Керубини, не за горами первые сочинения Бетховена.
Но даже с учетом специфики игры на аутентичных инструментах (в заниженном строе 430 Гц) количество допустимых погрешностей на неполных 50 минут музыкального времени превышало санитарные нормы.
Парадной российской премьеры не случилось. Бывает: дожидаться настоящего успеха после многолетнего забвения «Медее» Бенды не привыкать.