Генерал от археологии

Александр Львович Бертье-Делагард оставил заметный след в истории и археологии юга России. Он не имел ученых степеней и званий, но, по отзывам его коллег — историков и археологов со степенями и званиями, был «единственным беспримерным знатоком Тавриды».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Летом 1934 года в связи с появлением НКВД, в состав которого вошли ОГПУ и Главное управление рабоче-крестьянской милиции, и связанным с этим очередным разделением городских улиц по отделам милиции для поголовной паспортизации населения в городе Севастополе появилась улица Делегатская. Вообще-то она была на своем месте и раньше, но называлась в городских планах и местными жителями Делагардовской, потому что с начала XIX века балка, вдоль которой тянулась эта улица, называлась Делагардовской. А называлась эта балка так, потому что здесь был Делагардовский хутор, пожалованный офицеру Ахтиарского (Севастопольского) артиллерийского гарнизона Жану (Ивану) Бертье-Делагарду командованием Черноморского флота.

Тогда при строительстве главной базы Черноморского флота Севастополя многим его офицерам раздавали земельные участки в окрестностях Ахтиарской бухты. Документов об официальном переименовании улицы в 1934 году местные краеведы в архивах до сих пор не обнаружили, и с большой долей вероятности можно предположить, что это было волевым решением начальника райотдела милиции, который на минуту представил себе, сколько ошибок наделают его подчиненные в написании старорежимного трудновыговариваемого названия и сколько бланков паспортов при этом испортят.

Инженер-строитель

Из родной Франции Жан-Александр-Анри Бертье де ла Гард уехал в разгар Великой французской революции. Но не потому, что был аристократом. Он был сыном врача в Тулоне и учился там на инженера-строителя, сначала был кандидатом в ученики строителя, потом стал учеником строителя и собирался продолжить инженерное образование в Париже. Но случилась революция, и он, уже женатый и с детьми, лишился единственного источника существования — стипендии в 300 ливров. Хорошую зарплату и достойное положение в обществе он нашел в России, в строящемся Севастополе. Здесь он принял российское подданство, а его сыновья Лев Александрович и Константин Александрович Бертье-Делагарды дослужились до адмиральских эполет. На Черноморском флоте семья Делагардов была известна и уважаема.

Старший сын Льва Александровича, Александр Бертье-Делагард, пошел по стопам деда. В 11 лет отец определил его в сухопутный кадетский корпус в Брест-Литовске. Во время Крымской войны кадетский корпус перевели в Москву, а по его окончании хорошо учившегося кадета отправили в Санкт-Петербургское Константиновское военное училище, которое он тоже окончил с отличием в 1860 году и был выпущен поручиком в 53-й Волынский пехотный полк. В том же году поручик Бертье-Делагард сдал вступительные экзамены в столичную Николаевскую инженерную академию. Но из-за недоразумений с начальством весь набор в академию того года был отчислен в полки. Александр два года прослужил в Одессе и потом все-таки поступил в академию, а по ее окончании в 1864 году был назначен на службу в Херсон.

Там по нелепой случайности Александр Львович лишился глаза. Годы спустя Бертье-Делагард вспоминал: «Когда я потерял один глаз, то мне было прямо сказано, что я должен прекратить какие бы то ни было занятия и чтения или ослепну совершенно. Так как этот приказ был равносилен голодной смерти, то я решил усиленно работать, а там пусть будет то, чему суждено. С тех пор я читаю беспрерывно, по 15 часов в день, все еще вижу, хотя и прошло более 15 лет». В Херсоне он работал инспектором в земстве.

В 1874 году Бертье-Делагард получил перевод на службу инженером в Севастополь. Как потом он писал в своей автобиографии: «По своим проектам я там открыл первый водопровод, планировал город, найдя и указав материал, одел его гранитными мостовыми, моими же проектами и руководством устраивались военный (Исторический бульвар.— Прим. ред.) и большой городской Приморский бульвары; все это сразу из пыльной и грязной кучи развалин обратило Севастополь в один из лучших городов Крыма».

Надо сказать, что вся автобиография написана им в том же стиле, мягко говоря, без излишней скромности. В данном случае он забыл сказать: перевод в Севастополь ему устроил его однокашник по Николаевской инженерной академии Федор Еранцев, тоже родившийся в Севастополе и окончивший академию на год раньше Бертье-Делагарда. Еранцев служил железнодорожным инженером, а когда вышел в 1874 году отставку в чине подполковника, он заканчивал последний участок Лозово — Севастопольской железной дороги от Симферополя до Южной бухты в Севастополе, где рядом с вокзалом одновременно строились пакгаузы, пристани и здание таможни.

«По окончании Крымской войны, в течение почти 20 лет до проведения из Лозовой железной дороги, то есть до 1874 года, город Севастополь представлял собой сплошные кварталы развалин»,— писал Еранцев. Ему нужен был единомышленник и помощник в восстановлении родного города. Таковым стал Александр Львович Бертье-Делагард. Их усилиями на улицах появилась брусчатка, впервые с основания города была проведена городская канализация, построен крытый рынок, на месте развалин взорванного французами Николаевского форта появился Приморский бульвар с театром, а на месте 4-го бастиона — Исторический бульвар, а также сделано многое другое, чтобы в городе не осталось шрамов от Крымской войны.

С 1883 по 1886 год Еранцев был городским головой Севастополя, а Бертье-Делагард с 1885 года в течение четырех последующих лет избирался гласным городской думы, то есть ее депутатом по современной терминологии. По ходатайству того же Еранцева Делагарда восстановили в штате военно-инженерного ведомства, и он в 1880 году был зачислен штаб-офицером Главного инженерного управления. А в 1887 году в возрасте 45 лет он «по состоянию здоровья» был «уволен от службы генерал-майором с мундиром и пенсией». Став штатским человеком, он получил возможность руководить частными инженерными работами.

«Благодаря своей инженерной репутации я был приглашен заведовать большими и сложными работами, стоя во главе строения нескольких портов Черного моря; значительная часть Одесского, весь Ялтинский в два приема, Феодосийский и Ростовский — дела моей головы и рук»,— писал он в своей автобиографии. Иными словами, благодаря своей инженерной репутации он стал весьма состоятельным человеком и наконец вплотную занялся давно интересовавшей его наукой — археологией, историей и нумизматикой, ведя многие исследования в этих областях за собственный счет.

Археолог-эксгуматор

Первый опыт раскопок Бертье-Делагард получил, еще будучи инспектором земства в Херсоне, хотя, строго говоря, этот опыт едва ли можно назвать археологическим. В 1873 году в Херсон приехал секретарь Одесского общества истории и древностей (ООИД) Мурзакевич для реставрации могил «времен Очаковских и покоренья Крыма» и в первую очередь могилы светлейшего князя Григория Потемкина.

Потемкин скоропостижно скончался в 1891 году в одном из молдавских сел по пути из Ясс в Николаев и по желанию Екатерины II был похоронен в Херсоне, где его набальзамированное тело покоилось в дубово-свинцовом гробу в склепе под полом Екатерининской церкви, куда можно было попасть через подъемную дверцу. Павел I в 1798 году приказал зарыть гроб Потемкина «без дальнейшей огласки в самом же том погребу в особо вырытую яму, а погреб чтобы был засыпан землею и изглажен так, как бы его никогда не бывало».

«Увлеченный им (Мурзакевичем.— Прим. ред.),— писал в своей автобиографии Бертье-Делагард,— я своими руками разобрал, очистил и исправил в 1873 году безвестно брошенную могилу Потемкина, переложив его кости. Это и было начальной точкой увлечения моего археологией и историей». На следующий год Бертье-Делагард уехал отстраивать Севастополь.

Археологический госконтроль

Одесское общество истории и древностей было создано в 1839 году по инициативе генерал-губернатора Новороссии графа Воронцова указом Николая I, который тем же указом назначил покровителем общества своего сына и наследника престола Александра Николаевича.

Целями общества было: а) собирать, описывать и хранить все остатки древности, открывающиеся в Южной России, или имеющие к ней отношение; б) заняться отыскиванием, разбором и объяснением документов и актов, до истории означенного края относящихся; в) подвергать критическому исследованию показания древних писателей о его местностях и достопримечательностях и отыскивать следы их в настоящем времени; г) приготовлять запасы для будущей истории края собиранием верных сведений о настоящем его состоянии в отношении к географии и статистике; д) разбирать выходящие на русском и иностранных языках сочинения, имеющие тот же предмет, и определять степень их достоверности; е) издавать результаты своих занятий посредством печатания во всеобщее сведение.

А проще говоря, когда бум археологических раскопок по берегам Средиземного моря, начавшийся в Европе на рубеже XVIII и XIX веков, докатился до российского Причерноморья, власть поспешила взять под свой контроль те ценности, которые уже начали откапывать любители древности в Ольвии, Керчи, Херсонесе, на скифских курганах Новороссии. Достаточно посмотреть, кто был поставлен руководить ООИД в первые полвека его существования.

Первым его президентом был попечитель Одесского учебного округа Княжевич; потом личный советник генерал-губернатора Новороссии и Бессарабии Михаила Воронцова статский советник Сафонов; потом отставной военный переводчик в чине действительного статского советника Негри; потом новороссийский и бессарабский губернатор граф Строганов (вице-президентом при нем был профессор Н. И. Пирогов, тот самый хирург, которого на вице-президентском посту сменил архиепископ Херсонский и Одесский Димитрий, а его — Мурзакевич); далее президентом ООИД стал сын Михаила Воронцова генерал Воронцов, а после него — князь Дондуков-Корсаков, главноначальствующий Кавказским краем.

Потом вплоть до 1919 года, когда ООИД тихо скончалось, его руководство измельчало в чинах, зато прибавило в научных степенях и званиях. Этот перекос компенсировался почетными членами общества — великими князьями Константином Николаевичем, Николаем Николаевичем, Михаилом Николаевичем и даже бразильским императором Педру II.

При ООИД был создан музей, а в 1847 году вышло Высочайшее повеление Министерству государственных имуществ «о передаче в музей Общества тех древностей, которые не поступят в С.-Петербургские подобные хранилища (читай Эрмитаж.— При. ред.)». В одесском музее хранилось богатейшее собрание древнегреческих, в основном пантикапейских, терракот, «начиная с первых архаических попыток <…> и кончая чудовищно-варварскими подражаниями». С 1844 по 1919 год вышли 33 тома «Записок Одесского общества истории и древностей» (ЗООИД), где печатались статьи по истории, археологии, эпиграфике и нумизматике, этнографии, географии и статистике края. В приложениях к каждому тому публиковались протоколы заседаний общества. Протоколы содержали сведения о характере поступавших в музей коллекций и отдельных находок.

Археолог на пенсии

Часто пишут, что по роду инженерно-градостроительной деятельности Бертье-Делагард постоянно сталкивался с остатками древностей и самостоятельно производил археологические раскопки, описывал и зарисовывал находки. Но это не совсем так, особенно если вспомнить, что свой первый «археологический опыт» он сам датирует вскрытием могилы Потемкина в 1873 году, а потом почти сразу уехал в Севастополь, где занимался прокладкой водопровода и мощением улиц в нынешней центральной части города на западном берегу Южной бухты. Максимум, что он мог там найти, в траншеях под водопровод и при расчистке улиц под укладку брусчатки,— это оторванные пуговицы матросов и потерянные табакерки офицеров Черноморского флота конца XVIII века. Ни доисторических, ни античных, ни средневековых, ни крымско-татарских поселений здесь, на высоком обрывистом берегу бухты, не было, во всяком случае до сих пор таковые здесь не обнаружены.

Настоящая археология для него началась после его отставки в 1887 году, когда он принял личное участие в раскопках в Херсонесе Таврическом. А чуть раньше, в 1886 году, в ЗООИД вышла его первая научная статья «Остатки древних сооружений в окрестностях Севастополя и пещерные города Крыма», носившая компилятивный и теоретический характер. В ней, например, среди прочего он пишет, что «объемнопланировочные решения» строителей так называемого Армянского храма в Инкермане совпадают с пропорциями армянских церквей, что подтверждается и османскими переписями населения Крыма ХVI века, но «прямые материальные свидетельства этого пока ограничены».

Зато спустя шесть лет в своей статье «Древности Южной России. Раскопки Херсонеса» он уже приводит прямые материальные свидетельства, полученные при его участии при раскопках Страбонова Херсонеса в Казачьей бухте Севастополя в 8 км на юго-запад от уже хорошо известного тогда археологам Херсонеса Таврического. Это были остатки крепостных стен «совершенно особенной кладки».

Так что если говорить об археологических открытиях и пополнении коллекции археологических артефактов Александра Львовича Бертье-Делагарда, то некоторые из них действительно были побочным результатом его «больших и сложных» инженерных работ в Крыму и Новороссии от Одессы до Ростова, «дел моей головы и рук», как он писал. Но уже как отставного генерала военно-инженерной службы, пенсионера, частного предпринимателя и мецената, на свои средства очистившего от мусора и подремонтировавшего генуэзские крепости в Балаклаве, Алуште, Судаке и Феодосии.

К научным степеням и званиям Бертье-Делагард был равнодушен, мысль защитить диссертацию или избраться в Академию наук, похоже, не приходила ему в голову. Да и выбирать ему тогда бы пришлось что-то одно из его весьма широкого диапазона научных интересов. Помимо археологии Бертье-Делагард получил известность как автор трудов по исторической топографии Крыма, истории архитектуры, церковной истории средневекового Крыма, генеалогии крымско-татарских ханов Гиреев, нумизматике греческих колоний Северного Причерноморья и даже как пушкиниста, главного специалиста по пребыванию Пушкина в Крыму. Словом, был «единственным беспримерным знатоком Тавриды», как отзывались о нем его коллеги с учеными степенями и званиями. Сам же Александр Львович кокетничал: «Может быть, и в моих трудах найдутся полезные крупицы».

Пропавшие коллекции

Отставной генерал Делагард мог бы сделать административную карьеру. Ему предлагали избраться на пост городского головы (мэра) Севастополя, но он отказался, а в середине 1890-х годов переехал в Ялту, где построил дом по своему проекту и провел в нем остаток своей жизни. Здесь хранились материальные «крупицы» его научных трудов. Библиотека из 5 тыс. изданий, в том числе редких. Коллекция оружия и предметов крымско-татарской старины «до 700 номеров, что стоило около 20 тысяч», как писал о ней Бертье-Делагард. Причем эту оценку он провел после денежной реформы Витте, когда бумажные рубли свободно менялись на золотые червонцы. Накопилась у него и нумизматическая коллекция из двух сотен древних монет плюс ювелирные изделия античной, готской и византийской культур, а также торевтика (рельефная резьба по металлу).

Судьба коллекций Делагарда до сих пор не до конца известна. Ясно лишь одно: если его библиотека мало кого, кроме ученых, интересовала, то материальные ценности растворились если не без остатка, то в большей своей части. После двух подряд революций 1917 года власть в Крыму менялась несколько раз. В самом начале 1918 года она стала советской и продержалась до апреля того же года. На фоне национализации и конфискаций имущества правившего класса выглядит настоящим чудом то, что та часть из коллекции исторических драгоценностей отставного царского генерала Бертье-Делагарда, которая хранилась в банке Симферопольского общества взаимного кредита, осталась нетронутой. Вероятно, спасло ее не письмо непременного секретаря РАН академика Ольденбурга наркому Луначарскому по поводу охраны этих ценностей, а «похабный» Брестский мир и спешная эвакуация советской власти перед приходом в Крым германских войск.

Большевики вернулись в Крым в апреле 1919 года, но ненадолго, в июне здесь уже были войска генерала Деникина. Ценностей Бертье-Делагарда в банке, да и самого банка тогда уже не было. Где именно они были спрятаны Бертье-Делагардом, не так уж важно. В декабре 1919 года он написал завещание, по которому все его недвижимое имущество получили родственники, книги в зависимости от их содержания — Таврическая губернская земская управа и Таврическая ученая архивная комиссия (первая — учебную литературу, вторая — научную и раритетную). Сейчас то, что от них осталось после Великой Отечественной войны, хранится в Крымском краеведческом музее.

Что же касается коллекций, то в завещании он писал: «Собирал разные старые и древние вещи и предметы, монеты, имея в виду оставить их после себя общественному музею, но общее разрушение вынуждает для существования мне и моим близким продавать всяческое имущество...» Покупатели, похоже, у него к тому времени уже побывали. Коллекция предметов, связанных с историей крымско-татарского народа, которую он изначально собирался передать

Историческому музею в Москве и ООИД, исчезла бесследно, а точнее, как выяснилось в 1927 году, «за границей разошлась по мелочам и для науки погибла». А нумизматическая коллекция (не ясно, полностью или частично) была продана некоему частному лицу и в итоге в 1921 году оказалась в Женеве, где в ноябре-декабре того же года часть коллекций Бертье-Делагарда приобрел Британский музей (ювелирные изделия и торевтику «готского стиля» из Керчи), а часть была распродана по мелочам и разошлась по музеям Европы и Америки.

Умер Александр Львович Бертье-Делагард в феврале 1920 года. Его имя ныне осталось только в генплане Севастополя в виде топонима Делагардова балка — «первый овраг, ответвляющийся влево от устья Сарандинакиной балки». В позапрошлом году в Севастополе открылся музейный комплекс «Новый Херсонес», вынесенный за пределы древнего городища. И никто не вспомнил, что именно так первым и единственным предлагал поступить Бертье-Делагард в своем письме от 3 декабря 1879 года вице-президенту Одесского общества истории и древностей Мурзакевичу, критикуя решение ООИД разместить музей на территории античного полиса, где велись и, кстати, до сих пор ведутся раскопки. Тогда его никто не послушал

Ася Петухова