Диагноз: жизнь
Здравоохранение
В неотапливаемых операционных, при свете коптилок, под разрывы снарядов ленинградские медики вели свою войну — за каждую жизнь. Их оружием были скальпель, йод и собственная донорская кровь, а вместо анестезии порой использовали только твердую руку и слова поддержки. Их врагами были не только раны, но и голод, холод и эпидемии, на которые делал ставку противник. История блокадной медицины — это летопись невероятного напряжения и научного подвига, где каждый день был испытанием. Традиции, сформированные в крайних условиях, живы в петербургском здравоохранении до сих пор.
Чтобы защитить маленьких ленинградцев от брюшного тифа, их стали прививать с двух лет. Благодаря этому удалось избежать эпидемии
Фото: Борис Кудояров / Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда
Чтобы защитить маленьких ленинградцев от брюшного тифа, их стали прививать с двух лет. Благодаря этому удалось избежать эпидемии
Фото: Борис Кудояров / Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда
«Вносили на руках»
Первыми на передовой оказались бригады скорой помощи. Они превратили весь город в единый мобильный госпиталь. Сентябрь и декабрь 1941 года стали самыми напряженными месяцами: минимум 10 вражеских самолетов ежесуточно, нехватка топлива для машин, которые часто приходилось толкать вручную, и полное истощение самих медиков. Они выезжали на вызовы под бомбежками, их маршруты часто прокладывались через разрушенные улицы, где дорогу приходилось расчищать от завалов.
Главный врач скорой Меер Мессель, лично руководивший эвакуацией раненых с мест авианалетов, оставил лаконичные, но страшные строки: «Нередко имели место случаи, когда после ликвидации очага поражения врачи и медицинские братья возвращались на районные станции настолько обессиленными, что некоторых из них приходилось вносить в помещение станции на руках».
При этом сами станции не прекращали научной работы, анализируя опыт организации помощи в условиях тотального хаоса. Ценой этой работы стали жизни 27 сотрудников, убитых при обстрелах, и 77 человек, умерших от голода прямо на рабочих местах или по дороге на вызов. Эти цифры не включают в себя тех, кто, получив травму или обморожение в пути, позже скончался в больницах.
Болезнь осады
Главным врагом вскоре стал не металл, а голод, который действовал медленнее снаряда, но еще вернее. Уже через несколько месяцев блокады исчезли «мирные» диагнозы: аппендицит, язва желудка, инфаркты. Их место заняла алиментарная дистрофия, которой к концу блокады переболело до 80% выживших ленинградцев. Город столкнулся с забытой болезнью, которая меняла не только тела, но и психику: люди переставали следить за собой, теряли волю, а их походка становилась шаркающей и неуверенной.
«Органы истощенных ленинградцев уменьшались в несколько раз,— констатировал врач-патологоанатом Владимир Гаршин, проводя уникальные в мировой практике исследования.— Сердце здорового человека весит в среднем 300 граммов, истощенного — 150. Это значит, что организм начинал поедать сам себя». Больницы, загруженные на 170%, были заполнены людьми, которые «высыхали как щепки» или, наоборот, «наливались» болезненной отечностью из-за того, что организм не мог вывести жидкость. При этом «сухие» дистрофики имели больше шансов выжить, если вовремя попадали в стационар с усиленным питанием.
И тем не менее даже в этих условиях научная мысль не замирала. Весной 1942 года на заседаниях медицинских обществ врачи не только обсуждали тактику лечения дистрофии и цинги, но и обменивались опытом проведения сложных операций при минимальном обезболивании и вели дискуссии о том, как вести беременность у женщин при полном истощении.
«Дайте лезвие для бритвы!»
Работа в стационаре мало чем отличалась от фронтовой. Федор Углов, впоследствии попавший в Книгу рекордов Гиннесса как самый долгопрактикующий хирург планеты, оперировал в условиях, которые сегодня кажутся немыслимыми. В его воспоминаниях — обычная блокадная операция: взрыв, гаснущий свет, звон бьющегося стекла, крик операционной сестры: «Это же последний стерильный скальпель!» И спокойная команда хирурга: «Тогда дайте лезвие для безопасной бритвы, но скорее». В темноте, при свете коптилки или керосиновой лампы, когда от взрывов дрожали стены, нужно было не просто провести операцию, но и подавить в себе инстинктивный страх, чтобы не навредить пациенту дрогнувшей рукой.
«Странное состояние, в котором человек находится в период тяжелых испытаний… Он вдруг обнаруживает в себе удивительную способность работать дни и ночи,— писал Углов.— Едва началась война, я словно бы забыл про все свои… недомогания». Это «второе дыхание», о котором он говорил, было знакомо тысячам медиков, державших город. Оно позволяло забыть о собственном голоде, о воспалении позвоночника, о том, что последнюю картофелину съели три дня назад. При этом Федор Углов находил силы не только оперировать, но и работать над докторской диссертацией «Резекция легких», которую успешно защитил уже после войны.
«Санитарный террор» и тифозная диверсия
Нацисты рассчитывали не только на голод, но и на эпидемии, которые могли добить осажденный город быстрее любых бомбардировок. Зимой 1941–1942 годов, с замерзшим водопроводом и закрытыми банями, реальностью стала угроза сыпного тифа, который переносили вши, буквально одолевавшие измученных людей. Новый глава Ленгорздравотдела профессор Федор Машанский, требуя от подчиненных приходить на работу выбритыми и в чистых воротничках, установил в городе «санитарный террор». Дезинфекционные бригады получили право вскрывать квартиры для обработки от вшей, а уклонение от санобработки каралось штрафом или исправительными работами.
Рискуя карьерой, Машанский приказал прививать малышей с двух лет, хотя вакцина не была официально разрешена для такого возраста. Этот риск оправдался и позднее стал общесоюзной практикой. Бдительность спасла город: несмотря на отдельные диверсии, когда больного тифом подростка «засылали» в детдом. Это приводило к вспышке и гибели многих воспитанников, но масштабной эпидемии удалось избежать. Профессор Андрей Алымов, главный эпидемиолог Балтийского флота, позже удивлялся: мыши в его опытах, зараженные в условиях истощения, погибали, а ленинградцы — нет. «Кто-то хранил Ленинград»,— заключал он.
Кровь, дети и пенициллин
Казалось бы, что мог дать истощенный город, едва поддерживающий жизнь в своих жителях? Но Ленинград стал донором для фронта, отправив за блокаду 144 тонны крови. Кровь сдавали даже люди с явными признаками дистрофии, и, к удивлению медиков, ее состав изменялся незначительно. Когда закончилась стандартная тара, медики проявили смекалку, приспособив бутылки из-под водки, вина и молока, смастерив для них специальные пробки. А однажды, в сентябре 1941 года, когда из-за круглосуточной воздушной тревоги доноры не пришли, 150 сотрудников Института переливания крови сдали кровь сами, чтобы выполнить план для фронта.
Вопреки всему в блокадном городе рождалась новая жизнь: около 95 тыс. детей за все годы осады. Их выхаживали на искусственных смесях из соевого и сгущенного молока, а беременные, получая усиленный паек, часто страдали от тяжелейших осложнений: частота эклампсии, по словам акушера Константина Рабиновича, выросла вчетверо.
В лабораториях физико-технического института, по заданию эвакуированного ученого Семена Бреслера, его сотрудница Марина Гликина совершила чудо: в полузамерзшем городе, где большинство институтов не работало, она нашла в Институте сельхозмикробиологии нужный штамм плесени и к концу 1941 года вырастила культуру для создания первого отечественного противогангренозного препарата. К концу 1942 года он прошел испытания и вдвое сократил смертность от газовой гангрены, спасая тысячи жизней раненых.
Память как традиция
Подвиг блокадной медицины — история эффективной организации, жертвенности и невероятной изобретательности в условиях тотального дефицита. Врачи использовали исландский мох и сфагнум вместо ваты, обрабатывали раны дымом, а хвою превращали в отвар от цинги. Эти принципы — умение работать с тем, что есть, искать нестандартные решения и никогда не отделять научный поиск от практической помощи — стали фундаментом петербургской медицинской школы.
Сегодня память об этом хранит Музей блокадной медицины, открытый в 2022 году на базе Военно-медицинского музея. Среди его экспонатов — отреставрированная санитарная «полуторка» ГАЗ-АА, та самая, что под обстрелами доставляла раненых и медиков, редкие документы и инструменты. Она — молчаливый свидетель того, что даже в «смертное время» город продолжал бороться за жизнь и его врачи не имели права на слабость. Как писал Даниил Гранин, наблюдавший все это: «Человек может много, может все и еще столько же». Ленинградские медики доказали это каждым своим дежурством, каждой операцией, каждой взятой у донора каплей крови, продолжив в условиях катастрофы свою главную миссию — служение жизни.