Поверхностно-активное сватовство

Московский театр «Новая опера» открыл Крещенский фестиваль новой постановкой оперы Римского-Корсакова «Царская невеста». Любимую партитуру создателя театра Евгения Колобова к 80-летию со дня его рождения представили дирижер Дмитрий Лисс и режиссер Евгений Писарев. О результатах — Константин Черкасов.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Худрук московского Театра имени Пушкина Евгений Писарев в оперном жанре далеко не новичок. За его плечами несколько пусть не идеальных, но как минимум небезынтересных спектаклей — два в Музтеатре Станиславского и Немировича-Данченко («Итальянка в Алжире» Россини и «Не только любовь» Щедрина), четыре в Большом театре («Свадьба Фигаро» Моцарта, «Севильский цирюльник» Россини, «Мазепа» Чайковского и «Адриана Лекуврер» Чилеа) и один в «Новой опере» («Почтальон из Лонжюмо» Адана). На сей раз режиссер загнал себя в ловушку собственного концептуального решения.

Идее постановщика о «крупных планах» призвано помочь абстрактное камерное пространство, сочиненное Зиновием Марголиным: узкая площадка над оркестровой ямой с деревянными скамьями, проржавленной лестницей, проходящей над всей этой площадкой, и высокими подсвечниками. На заднем плане — кремлевская стена, но приметы времени намеренно размыты (у опричников — кафтаны, у Бомелия — керосиновая лампа).

На деле же площадка выполняет лишь функцию единственного относительно свободного пространства, в котором только и можно худо-бедно что-то развести. Большие хоровые сцены — вроде песни о «яр хмеле» с возгласами «Гойда!» на пирушке у Грязного или хорового пролога перед сценой в Александровской слободе — в этом спектакле оказались неуместны.

На лестнице Любаша — сверху вниз — наблюдает за семейством Собакиных и Лыковым, водящими хоровод на заднем плане под большим деревом, и слишком картинно мечется в дуэте с Бомелием. От того же Бомелия по этой лестнице проходит Грязной с нелепо большим мешком — приворотного зелья, видимо, взял с запасом. Позднее опричники некрасиво размахивают черными кафтанами с ало-красной подкладкой, аки стрельцы в сцене казни у Александра Тителя («Хованщина» Мусоргского в МАМТ), а позже выходит Малюта Скуратов, объявляя о жениховском выборе Ивана Грозного.

Толковых мизансцен в этом спектакле две. Одна из них немая, статичная и эффектная — выход Царя со свитой, во время которого он и заметил Марфу. Другая в том же действии — квартет Марфы—Дуняши—Лыкова—Собакина: его Писарев расставил как молитву за семейное счастье — каждый у своего подсвечника.

Выгнав персонажей в камерное пространство, режиссер лишил оперу «воздуха» — величавого широкого дыхания русского fin de siecle, которого достаточно в партитуре Римского-Корсакова.

С так желанными режиссеру «крупными планами» тоже вышла незадача. Им не хватает той кинематографической дотошности, с которой, к примеру, в ладах Дмитрий Черняков: его «Царскую невесту» с обжигающе-эмоциональной работой Аниты Рачвелишвили Писарев точно знает.

Мощным и единственным козырем нового спектакля стало участие Дмитрия Лисса, заслуженного отечественного мэтра, более 30 лет руководящего Уральским академическим филармоническим оркестром. С первых тактов увертюры — на российских репертуарных просторах, как правило, оркестр на ней только просыпается — стало ясно, что исполнение это не из числа формальных. Лисс в прямом смысле ворожил — и конструировал собственную, намного более содержательную «Царскую невесту», вздыбленную, страшную, точную. В этой версии слышно, как лихое зелье медленно растворяется в чарке царской невесты. При этом ни единого динамического перехлеста.

В последней арии Марфы «Иван Сергеич, хочешь в сад пойдем?» оркестр разливался редкой, эпической степенью упоения и наслаждением общими тембровыми красотами: здесь оркестр «совпал» с тембром трогательной Марии Буйносовой — Марфы. Интересны Чингис Баиров (Грязной) — артист Молодежной оперной программы Большого театра, существующий в спектакле словно через марево фатальной страсти, и Владимир Кудашев, чей основательный Собакин стал самым неусловным персонажем постановки. Не лучшим образом прозвучал замечательный лирический тенор Алексей Неклюдов — Лыков. И совершенно карикатурной Любашей с разболтанным меццо-сопрано предстала Анастасия Лепешинская, упростившая — неизвестно по чьей именно воле — античную трагедию русской женщины до невыносимо пошлой мелодрамы.