Как Волга на душу положит
Выставка в «Рабочем и колхознице» рассказывает, как художники-символисты из Саратова изменили историю отечественного искусства
В павильоне «Рабочий и колхозница» проходит выставка «Волга. Москва. Нева. Саратовские символисты в Москве и Ленинграде 1920–1940-х». Ради масштабного проекта (более 200 работ) из Саратовского художественного музея имени Радищева привезли множество редкостей. Известный кураторский дуэт — Ксения Гусева и Надежда Плунгян — обратился к метафоре речного круиза, чтобы передать течение истории искусства первой половины XX века. Рассказывает Ксения Воротынцева.
К саратовским символистам оказался причислен в том числе Петров-Водкин — тоже уроженец Саратовской губернии
Фото: Антон Великжанин, Коммерсантъ
К саратовским символистам оказался причислен в том числе Петров-Водкин — тоже уроженец Саратовской губернии
Фото: Антон Великжанин, Коммерсантъ
Саратов — место силы русского символизма: здесь родился и провел самые важные годы Виктор Борисов-Мусатов (1870–1905). Отсюда выпорхнули его знаменитые ученики вроде Петра Уткина и Павла Кузнецова, а заодно и множество последователей. Томность их произведений, звонкий колорит и крен в сторону лирики (вызвавший позже обвинения в безыдейности) сформировали особую саратовскую школу. Ее феномен нередко объясняют местной природой: якобы именно сизые волжские берега подарили художникам необычное ощущение цвета и пространства. Это влияние чувствуется даже в работах художников, вышедших на свою собственную орбиту, вроде Кузьмы Петрова-Водкина.
Многие представители школы со временем разбрелись по свету, благо первая половина XX века изобиловала событиями, перемалывавшими людские судьбы. Впрочем, провинциалы, покорявшие столицы, не забывали волжскую лирику и нередко выступали амбассадорами саратовской школы. Те же Уткин и Кузнецов вместе еще с одним учеником Борисова-Мусатова скульптором Александром Матвеевым основали в Москве объединение «Голубая роза», к которому примкнули москвичи, петербуржцы и уроженцы других краев — от Николая Сапунова до Мартироса Сарьяна.
Эти сложные взаимосвязи визуализированы на выставке с помощью трех рек — Волги, Невы и Москвы-реки. Зритель, переступивший порог павильона «Рабочий и колхозница», словно оказывается на палубе огромного корабля: между этажами даже слышны плеск волн и крики чаек.
Само путешествие выстроено в хронологическом порядке — от Серебряного века до конца 1960-х. При этом кураторы попытались разрушить несколько канонов. Например, решили не зацикливаться на Борисове-Мусатове: его работа открывает выставку, чтобы затем уступить место другим художникам. А вот уйти от привычного противопоставления символистов и официальной власти оказалось куда сложнее.
Фото: Коммерсантъ / Антон Великжанин
Фото: Коммерсантъ / Антон Великжанин
Фото: Коммерсантъ / Антон Великжанин
Фото: Коммерсантъ / Антон Великжанин
Фото: Коммерсантъ / Антон Великжанин
Фото: Коммерсантъ / Антон Великжанин
Самый яркий пример — судьба Валентина Юстицкого: уроженца Санкт-Петербурга отправили в Саратов в 1918-м — создавать пролетарское искусство. Человек пришлый, он работал в несколько ином ключе, чем остальные саратовцы. Его вещи, особенно поздние,— темные, густые, пастозные. Юстицкий преподавал в Саратовских свободных государственных художественных мастерских вплоть до 1935 года, когда ему указали на дверь. Потом уехал в Москву, сотрудничал с издательствами, но в 37-м был арестован за «антисоветскую агитацию» и получил десять лет лагерей. После освобождения в 1946-м вернулся в Саратов — именно там, в Радищевском музее, хранится наиболее значимая часть его наследия.
Доставалось, хоть и меньше, даже патриархам — Кузнецову и Петрову-Водкину. Их называли «стариками» и «индивидуалистами», подчеркивая, что они не соответствуют новому искусству, нацеленному на преобразование общества.
Впрочем, возразить что-то на это сложно, особенно если вспомнить Ленина в гробу, изображенного Петровым-Водкиным,— странную, сновидческую, почти мистическую работу, мало похожую на официальный посмертный портрет. Некоторые художники, впрочем, пытались вписаться в новый контекст, например саратовец Александр Савинов, которого за «миражность» называли Врубелем, только «умиротворенным». Насколько хороши его мягкие, словно с наброшенной на них вуалью ранние картины, настолько менее убедительны его попытки создать полотна в духе «большого стиля».
Впрочем, выставка интересна еще и тем, что открывает множество имен, неизвестных широкой публике. От Елены Бебутовой, жены Павла Кузнецова, в поздних вещах следовавшей символизму в духе Михаила Матюшина и Елены Гуро, до лирика Михаила Аринина. А также Бориса Миловидова, картины которого — с их холодными сине-зелеными оттенками — ближе всего к полотнам Борисова-Мусатова. В финальных залах — с произведениями Зои Матеевой-Мостовой — на зрителя с новой силой обрушивается цвет. Так что путешествие, наполненное историческими вихрями и ураганами, все же оканчивается на мажорной ноте.