«Тварь» и «право имею» оценили современники

160 лет назад в журнале «Русский вестник» началась публикация романа «Преступление и наказание», превратившегося из уголовной хроники петербургских трущоб в кодекс глубокого личного экзистенциального кризиса. История нищего студента, зарубившего старуху-процентщицу, сегодня читается не как приговор, а как бесконечно актуальное дело, которое пересматривают уже в поп-культурных и философских инстанциях. «Ъ Северо-Запад» проследил, как процесс над «сверхчеловеком» длится уже более полутора веков, и обсудил с экспертами, почему фигурант до сих пор не исчерпал право на кассацию.

Федор Достоевский писал «Преступление и наказание» за смехотворные по тем временам 3 тыс. рублей, поскольку находился в состоянии крайней нужды: долги, вынудившие скрывался за границей, и кабальный договор с издателем, требовавший сдать текст в кратчайшие сроки, иначе терялись права на прошлые сочинения. Рукопись едва успела в журнал «Русский вестник», где роман публиковался практически весь 1866 год, начиная с января.

Изначально произведение называлось «Пьяненькие» и было больше посвящено семье Мармеладовых. Потом появился другой замысел — психологический отчет об одном преступлении от лица интеллектуала-социопата.

Вдохновением для Достоевского, как принято считать, стало дело молодого раскольника Герасима Чистова, при ограблении в 1865 году зарубившего топором в одном из московских домов двух пожилых дам (тетку и экономку), а также история французского поэта Пьера-Франсуа Ласенера, грабившего и убивавшего жертв не столько ради денег, сколько ради «идеи». Неудачливый литератор называл себя «жертвой общества», а свое преступление возводил в философию, писал мемуары в тюрьме и даже стал модной фигурой. Вот этот тип — интеллектуал, оправдывающий кровь теорией, — и стал прообразом Родиона Раскольникова.

Из этого котла: нужды, каторжной спешки и криминальных прототипов — и выплавился не просто сюжет, а формула экзистенциальной катастрофы, ставшая величайшим исследованием свободы — вернее, ее иллюзии.

Роман ждал оглушительный успех, который спас писателя от финансовой пропасти и окончательно утвердил его славу как гения, копающегося в самых темных глубинах человеческой души. Работа в цейтноте совпала с личным кризисом и размышлениями о «наполеоновской идее». 160 лет спустя история его главного героя читается не просто как классический или детективный сюжет, а как актуальный кейс для разбора современными экспертами. Буквально каждой сцене сегодня можно дать профессиональную оценку.

Дело, которое слушается более полутора веков

Если представить, что «Преступление и наказание» — это материалы современного уголовного дела, то его расследованием занимался бы Следственный комитет России (СКР). Ведомство бы отрапортовало: «Следственным отделом по Адмиралтейскому району ГСУ СК России по Санкт-Петербургу возбуждено уголовное дело по факту обнаружения трупов двух женщин с множественными повреждениями в области головы. Дело поставлено на контроль председателя СК России Александра Бастрыкина».

А релиз объединенной пресс-службы петербургских судов выглядел бы так: «Санкт-Петербургский городской суд огласил приговор в отношении Родиона Раскольникова, признанного виновным в совершении преступления, предусмотренного пп. а,з ч. 2 ст. 105 УК РФ. Суд установил, что Раскольников, имея умысел на убийство А., желая быстрого обогащения, имея желание забрать имеющиеся у А. имущество и денежные средства, приискал топор, выполнил ряд последовательных действий для сокрытия топора под своей одеждой, лично изготовил папиросочницу, якобы серебряную, которую планировал выдать за предмет залога с целью попасть в квартиру потерпевшей.

Кроме того, зная, что А. проживает с сестрой Л., Раскольников, получив в районе Сенного рынка информацию о том, что в ближайшую пятницу Л. дома не будет, определился с датой совершения преступления. В выбранный день и время Раскольников прибыл в квартиру А.; дождавшись момента, когда А. будет к нему спиной, Родион Романович нанес ей три удара топором по голове. А. скончалась на месте преступления. Раскольников забрал с тела убитой кошелек, а также иное ценное имущество, обыскав квартиру.

При поиске Раскольниковым имущества, которое еще можно украсть, в квартиру вернулась сестра А. — Л. Раскольников нанес и ей один удар топором по голове. Убедившись, что обе женщины скончались, Раскольников предпринял ряд действий, чтобы скрыть совершенное. Так, фигурант отмыл деревянные и металлические детали топора водой и мылом, смыл кровь с рук, осмотрел орудие преступления и себя на предмет наличия следов крови, после чего скрылся.

Свидетели показали суду, что Раскольников называл А. вошью, бесполезной, гадкой, зловредной. А убийство Л. — неожиданным. Свидетель Н. рассказала, что предлагала фигуранту начать работать, чтобы поправить свое материальное положение, однако Раскольников ответил, что он лучше будет думать. На предложение друга Р. о работе фигурант также ответил отказом.

Психолого-психиатрическая экспертиза показала, что Раскольников очень хотел быть великим. Не тварью дрожащей, а право иметь. Фигурант вину признал, дал последовательные показания, однако в содеянном не раскаялся.

Суд назначил наказание в виде лишения свободы сроком на 18 лет в ИК строгого режима. Приговор не вступил в законную силу. Сторона защиты заявила, что решение суда обязательно будет обжаловано».

Глава пресс-службы судов Дарья Лебедева в начале 2026 года уверена, что если бы дело Раскольникова слушалось сейчас, то оно, безусловно, вызвало бы резонанс.

«Конечно, был бы резонанс, но больше не от факта совершенного — и не такое видели, как говорится, — а от личности самого фигуранта, особенно если бы он начал давать показания, основываясь на идее своего величия. Подружка-проститутка тоже бы хорошо "зашла" в СМИ. Можно поспорить с квалификацией, я сама с собой спорила, но, обладая некоторыми юридическими знаниями, прочитав Пленум Верховного суда РФ и роман, посчитала однозначно доказанной именно такую,— рассуждает госпожа Лебедева.— Будучи адвокатом, я бы порекомендовала подзащитному не признавать вину и требовать присяжных. Учитывая нелюбовь общества сейчас к старушкам, я могу допустить, что при рассмотрении дела с присяжными, мы могли бы получить если не оправдательный вердикт, то убийство в состоянии аффекта ввиду длительной психотравмирующей ситуации точно».

Линия защиты души

В разговоре с «Ъ Северо-Запад» адвокат Даниил Берман, защищавший террористку Дарью Трепову и представлявший интересы обвиненного в шпионаже американского журналиста Эвана Гершковича, полагает, что теоретически побороться за оправдательный вердикт действительно можно было бы, но только если мы говорим о спасении «тела», а не личности подсудимого.

«Раскольников, преодолев массу психологических терзаний, пришел к выводу, что ему лучше сознаться. Безусловно, он это сделал не без давления следователя, но все равно он избрал путь признания. В итоге получил не самое строгое наказание — восемь лет каторги. С адвокатских позиций, разумеется, правильно биться за оправдательный приговор. Но применительно к Раскольникову, если бы адвокат смог его убедить не признавать вину, а присяжные оправдали, то это стало бы растлением самого Раскольникова, который прекрасно осознает, что он виноват. Терзания никуда не денутся. По закону бы не ответил, но окончательно разочаровался во всем, и не исключено, что совершил бы самоубийство. Получается, доверитель оправдан, но мертв. Можно ли назвать это хорошим результатом?»— размышляет юрист.

Даниил Берман подчеркнул, что если бы ему довелось защищать Родиона Раскольникова, то он, скорее всего, поддержал бы его в решении признать вину.

Кстати, говоря о современности, Дарья Лебедева привела любопытный пример: в конце минувшего года Приморский райсуд Санкт-Петербурга арестовал студента по обвинению в убийстве бабушки после ссоры из-за 100 тыс. рублей, требовавшихся на видеоигру Mortal Kombat. Георгий Черноков, по версии следствия, 12 раз ударил женщину ножом в квартире на Новосибирской улице. После возвращения домой из университета у молодого человека «состоялся неприятный разговор с отцом на глобальные вещи, такие как надежда и вера». Фигурант, сказано в материалах дела, долго думал между суицидом и убийством, в итоге выбрал второе.

Адвокат и в прошлом следователь по особо важным делам СКР Максим Ельчанинов согласен, что восемь лет каторжных работ, с учетом явки с повинной, по меркам того времени весьма гуманное решение. При этом выйти на след Раскольникова в современных условиях не составило бы особого труда. Существенным доказательством была бы ссудная книга Алены Ивановны с записями о заложенных вещах, суммах и процентах, где фигурировал и сам Родион Романович. Нынешние криминалистические возможности — камеры видеонаблюдения, анализ биллинга и содержимого мобильника — позволили бы подтвердить его причастность в полном объеме, считает господин Ельчанинов.

При этом бывший следователь убежден, что, судя по механизму и обстоятельствам совершенного, состояние аффекта у Раскольникова отсутствовало: убийство было заранее спланировано, высчитано даже количество шагов до дома старушки, выбрано удобное время, подготовлено орудие преступления. Убийство Лизаветы, не входившее в первоначальный умысел, было совершено с целью сокрытия первого преступления. После этого фигурант предпринял меры к уничтожению следов, в том числе расчетливо вернул топор на место.

Несмотря на формальную возможность назначения пожизненного лишения свободы, с учетом смягчающих обстоятельств — активного способствования раскрытию преступления, положительных характеристик — суд, полагает Максим Ельчанинов, назначил бы ему 15 лет в колонии строгого режима. А вот явка с повинной сегодня бы бывшему студенту юрфака никак не помогла в силу запрета законом по такой категории дел (ч. 3 ст. 62 УК РФ).

«Отдельно стоит отметить профессионализм следователя Порфирия Петровича. Имея в распоряжении лишь косвенные доказательства и крайне ограниченные для того времени криминалистические возможности, он не форсировал обвинение, а посредством психологически точных бесед, в том числе об идеях "сверхчеловека" самого Раскольникова, подвел его к признанию и искреннему раскаянию», — указал юрист.

Каменный провокатор

Расхожее мнение, с которым едва ли можно поспорить, — это то, что на радикальный шаг нищего студента толкнул в том числе и город. Философ Никита Сюндюков, автор книги «Здесь был Достоевский», в которой он развивает темы влияния идей классика на современную культуру, включая видеоигры, позволяет себе пофантазировать, что литературным предшественником туманного Сайлент Хилла (город из культовой японской игры Silent Hill, где главный герой второй, самой известной, части франшизы Джеймс терзается чувством вины за убийство жены) оказался именно Петербург Достоевского. Так, пройдя немыслимые виражи культурных апроприаций, русская совесть через Достоевского внезапно приземлилась на японскую почву, обретя свою плоть и кровь в сновидческом хорроре от компании Konami, приправленном не менее великим саундтреком Акиры Ямаоки.

По господину Сюндюкову, все эти закоулки и тупики, перегородки, висящая повсюду ветошь, желтые обои, июльская вонь, грязная водица Екатерининской канавки — это лабиринты мышления самого Раскольникова, которые раз за разом приводят его к отправной точке, то есть к квартире старухи-процентщицы, к факту убийства.

«Георг Лукач (венгерский философ-неомарксист.— «Ъ Северо-Запад») утверждает, что "Преступление и наказание" — это первый роман, в котором город, сам феномен буржуазной городской жизни, был продуман всерьез и до конца. Петербург середины XIX века для Лукача — это прежде всего огромный механизм, который стремится упорядочить и рационализировать каждый вздох своих жителей. Для того чтобы выполнить эту задачу с предельной эффективностью, необходимо прежде всего оторвать людей друг от друга и запихать их по тесным комнатушкам, в которых одновременно с чувством одиночества у них будет возрастать и чувство своей особости, уникальности»,— приходит к мрачному выводу господин Сюндюков.

Особым своеобразием, обращает внимание историк и главред журнала «Витриоль» Артемий Пигарев, отличались места, где накануне, во время и после написания романа жил сам Федор Михайлович. Это район Мещанских улиц (или Мещанка, как нарекли ее сами петербуржцы), уютно примостившийся возле Екатерининского канала и соседствующий с парадными ансамблями возле Исаакия, а также с бурлящей контрастами Сенной.

В этих краях селилась пестрая общность разночинных горожан, далеких как от светской жизни, так и от городского дна, отблески жизни которого заглядывали к ним в окошко, но все-таки были мрачной диковинкой. Тут жило разнородное и весьма многочисленное сословие мелких торговцев, ремесленников и мастеровых, чей труд и быт наполнял повседневную жизнь Петербурга. Эти места полнились табачными и мелочными лавками, ремесленными мастерскими и недорогими доходными домами. Тут трудились пекари и часовщики, мастеровые и сапожники, каретники и кузнецы. По Мещанке, выросшей из одной из переведенческих слобод, куда Петр Великий переселил немало жителей из прочих губерний, сновали мятущиеся студенты, «чухонские нимфы» и преследующие вдохновение Гоголь и Достоевский, ярко вписавшие жизнь этих улиц и дворов в историю русской литературы.

При этом историк предлагает взглянуть на это время еще шире: в разгаре реформы Александра II, империя и ее институты обновляются, крепостное право отменено, но различные социальные коллизии пребывают в бурном цветении. А еще большие противоречия бродят в головах радикального юношества.

«Утопические идеи, догорающая мода на Фурье или свежая на Маркса, поиски новой "духовности" и мистических переживаний, расцвет нигилизма и тяготение к "народничеству", дурманящие умы молодых людей из числа разночинцев и даже дворянства. Отсюда надежды в сознании одних и ненависть в головах других, тревожные сетования госслужащих и жестокая решимость провозвестников революции. И все это на фоне грандиозного железнодорожного бума, появления несметных банковских капиталов, расцвета домостроительства, стремительных перемен в жизни и самом облике Петербурга»,— говорит господин Пигарев.

Дрожащие твари в цифровую эпоху

Существует популярная точка зрения, что неудавшийся гений и вечный аутсайдер Раскольников — это предтеча и архетип масс-шутеров, также одержимых манией величия и создающих себе личную «теорию» как моральное оправдание для насилия. Сегодня, предполагает Никита Сюндюков, он мог бы вести небольшой закрытый телеграм-канал, где по частичкам публиковал бы свой манифест о «высших личностях», вдохновлялся бы примерами Теодора Качинского (Унабомбера) и нациста Андреса Брейвика, наверняка постил бы цитаты деятелей консервативной революции, занимал бы крайне правые, возможно традиционалистские или анархистские позиции.

Однако, полагает философ, немногочисленные подписчики не восприняли бы его идеи всерьез, списав все на «постиронию»: дескать, ботанику скучно, вот он и играется в диванный радикализм. Возможно, современный Раскольников совершил бы преступление уже не для того, чтобы доказать нечто самому себе, но прежде всего, чтобы убедить других в серьезности своих намерений, готовности идти до конца. Это был бы не столько идейный, сколько нарциссический жест.

На вопрос «Ъ Северо-Запад», поддержал бы Родион Раскольников СВО, Никита Сюндюков допустил, что скорее да — но опять же больше из чувства протеста, поскольку вряд ли он захотел бы иметь что-то общее с Z-сообществом и в целом с «патриотической движухой».

Ближе всего к Родиону сегодня были бы сознательные нигилисты, этакие глумливые деконструкторы, считает писатель и участник группы «макулатура» Константин Сперанский.

«В нулевые я и сам к ним примазывался, штудировал "Культуру времен Апокалипсиса" Адама Парфи, любил похохотать над статьями на "Лурке" и всем нутром ощущал, что живем мы уже в постэсхатологии. Одной этой уверенности, укоренившейся в абсолютно пустой голове, было достаточно, чтобы в ответ на всякие вопросы совести я только пожимал плечами. В моем случае нигилизм подпитывал не ожесточение, а аморальное прозябание вялого коллекционера человеческих мерзостей. Но были ведь и другие, которые посчитали, скажем, "Дневник Тернера" руководством к действию. Их можно было назвать современными Раскольниковыми, но как-то не слышал я о покаянных сюжетах, да и язык не повернется»,— подчеркивает музыкант.

Хроники удушья

Никита Сюндюков отмечает, что на протяжении всего творчества Достоевского занимал круг ровно одних и тех же проблем, поэтому не будет большой ошибкой, если на минуту отвлечься от «Преступления и наказания», чтобы обратиться к другому произведению — рассказу «Сон смешного человека». Его главный герой ставит перед собой в сущности схожий вопрос. Допустим, человек совершил страшное преступление где-нибудь на Луне. Об этом узнали все лунные жители. Но человеку удалось сбежать оттуда на Землю. Что же будет с его совестью, риторически вопрошает философ. Будет ли он терзаться за содеянное здесь, среди землян, где ни о нем, ни о морали его общества ровным счетом никто никогда не слышал?

«В центре вопроса "смешного человека" — рассуждение о природе морали. Терзаемся ли мы муками совести только потому, что боимся осуждения других людей? В таком случае единственное, что останавливает нас от совершения зла, — это страх разоблачения. Случись нам получить гарантию полной анонимности — например, обрести плащ-невидимку, то сколькие из нас сумели бы сохранить совершенную добродетель? Или, возможно, источник морали — отнюдь не общество, но наше собственное нравственное начало, независимое от чего бы то ни было, кроме нас самих? Тогда даже полная анонимность не избавит человека от мук и он будет продолжать стремиться к раскаянию даже на другой планете, среди существ, не имеющих об этой практике никакого представления»,— говорит Никита Сюндюков.

Константин Сперанский, ссылаясь на переводчика и философа Владимира Микушевича, считает, что изначальная беда Раскольникова — в стремлении к довольству собой, тогда как себя самого не вынес даже Свидригайлов.

«В конце концов у Раскольникова оказалась живая душа и ее движения привели его к покаянию и смирению. Поэтому, мне кажется, что его страшный поступок был не обязательным условием, но скорее трамплином к преображению. "Он из тех, кому не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить" — о ком такое можно сказать сегодня? Для каких-нибудь запредельных акселерационистов и агентов хаоса важнее всего понт, тусовка и цацки, даже если человек искренне убежден в обратном. Нигилизмом пронизана вся эпоха»,— резюмировал музыкант.

Портрет в желтых тонах

Но если литературная критика и философия без устали разбирает метания Родиона Романовича по косточкам, то кинематограф сталкивается с куда более сложной и конкретной задачей. Киножурналист и автор портала «Кино-Театр.Ру» Максим Гревцев уверен, что экранизировать Достоевского для режиссера все равно что для артиста сыграть Гамлета. Дело чести и заявка на особое место в истории. В то же время это игра с высокими ставками, декларация готовности держать удар критиков, которые, конечно же, будут смотреть на адаптацию, опираясь на свое видение.

Тем не менее, напоминает господин Гревцев, киноэкспериментов вокруг универсалий «Преступления и наказания» было создано бесчисленное множество.

Сегодня этический демарш Раскольникова путешествует по пространству-времени, проявляясь в местах, бесконечно далеких от царской России. Убийство и последующие мытарства могут произойти в Финляндии 80-х (именно с «Преступления и наказания» начиналась карьера Аки Каурисмяки) и Франции 40-х (экранизация Жоржа Лампена).

Впрочем, замечает журналист, даже само убийство в драматическом уравнении не является для экранизаций обязательным. Например, Робер Брессон в драме «Карманник» избавил своего антигероя Мишеля от топора и в сюжетной сути от этой вроде бы принципиальной перестройки изменилось немногое.

Что касается нашумевшего сериала Владимира Мирзоева, то тут, по мнению Максима Гревцева, российский драматург, уже ранее сумевший перенести в Россию нулевых «Бориса Годунова», наделил своего Раскольникова чертами гипертрофированного безумца, потерявшегося между сном и явью, а то самое зернышко нигилизма у него не получило должной иллюстрации. Вместо раскаяния и отказа от завиральных мистерий зрители получили историю уверенного в своих принципах маньяка, который хотел очистить мир от зла, но избавил его от себя самого.

Раскольников, убежден кинокритик, не безумец в принятом массовой культурой смысле, требующий внимания телекамер, как Джокер или Мориарти, а тихий обыватель из толпы — ничем особо не выделяющийся, не эпатажный и в меру запущенный, но с тлеющей в голове опасной мыслью.

Как каморка-гроб уместилась в айфон

Парадоксальным образом персонажи Федора Михайловича в нашей реальности становятся еще более актуальными: изоляция и отчужденность героя «Преступления и наказания» вполне себе параллель современному интернету, каморкам соцсетей, а люди цифровой эпохи — обезличенные аватары, блуждающие в интернете. Это ли не души, мечущиеся в смятении между моралью и дозволенным? Таким вопросом задается исследователь молодежного бунтарства, продюсер и основатель знаменитого андеграундного клуба «Ионотека» Александр Ионов.

«В самом по себе описанном экзистенциальном кризисе — ничего нового, но современная психология в ее популяризированной форме буквально заставляет нас раствориться в самокопании и бесконечных "соплях" по поводу собственной персоны. Нынешний человек, поставленный перед выбором: прагматичные решения холодного разума (цифровое) или безумие душевных порывов (человеческое) — все это очень и очень Родион Раскольников. "Одиночество дрожащей твари" — уж лучше и не охарактеризуешь наши времена»,— заключил Александр Ионов.

Андрей Кучеров