Коротко

Новости

Подробно

ОТЕЦ Андрей Колесников

Журнал "Коммерсантъ Weekend" от , стр. 70

Не надо было этого делать. Просто не надо, и все. И главное — Маша не хотела. Она не хотела ехать в Англию.

За два месяца в школе девочка повзрослела на два года. Я ее, правда, не могу узнать. Жизнь — жестокая штука. И ей пришлось в этом, видимо, убедиться. Она совсем не обо всем рассказывает, и это лишний раз говорит о том, что она стремительно взрослеет. Но я понимаю, что она натерпелась. Ее не дергают за косу в те редкие дни, когда мама заплетает ей косу; ее не тыкают карандашом в спину на уроках одноклассники, прозрачно намекая о неразделенной любви, потому что у их любви нет шансов остаться неразделенной; второклассники ей не ставят подножек на переменах, потому что это она их ставит...

Ничего этого нет. Но ей нечеловечески тяжело — просто потому, что по-другому и быть не могло в первом классе, куда почти все ученики пришли из одной группы в детском саду. У нее нет в школе подружки, потому что в первом классе всего три девочки, и она одна из них. Зато у нее есть друзья — именно те, которым она ставит подножки без риска получить подзатыльник.

И когда стало известно, что у школьников из начальных классов есть шанс полететь на восемь дней в Англию, обрадовалась не только она, но и я тоже. Я подумал, что девочка заслужила это счастье. Главное, что и она так подумала сначала.

Меня не очень насторожило, что в результате в Лондон полетела только одна первоклашка, то есть Маша. Хотя собирались все. Я вообще был занят другими делами и контролировал этот процесс самым краем сознания. Я понимал, что где-то делается ее паспорт, куда-то сдаются деньги, я отдавал себе отчет в том, что все идет хорошо. И душа моя, можно сказать, отдыхала на мысли о том, что Маша скоро увидит этот город, а он увидит ее.

Потом она сказала мне:

— Я не хочу ехать в Лондон.

— Почему?

Я необыкновенно удивился.

— Мне страшно, — сказала Маша.

И вот тут мне тоже стало страшно. Я вдруг понял, на что я обрекаю ее. Машу, девочку шести с половиной лет, которая никогда в жизни ни на одну ночь не разлучалась не только со своей мамой, но и со своим братом (с той секунды, как он у нее появился). Ну вот не было такого ни разу в ее жизни. Слава богу, девочка всегда приходила ночевать домой (как и ее мама). Она несколько раз отдыхала за границей, но была там с людьми, с которыми пошла бы, не сомневаюсь, в разведку, если бы знала, что это такое. Это же все-таки были родные люди.

А теперь она гораздо раньше меня поняла, что в Лондоне не будет ни Вани, ни ее мамы, ни меня и что разведка будет боем.

И она подошла ко мне и сказала, что не хочет ехать в Лондон, потому что ей страшно. Ей было трудно это сказать, потому что она очень хотела поехать. Видимо, ей было очень страшно.

Я не знал, что ей ответить. Я понимал, что она, конечно, хорошо все взвесила.

— Маша, — спросил я, — ты часто думаешь про эту поездку. Я правильно понимаю?

— Да, — сказала она. — Всегда думаю.

— Тебе страшно, потому что ты не знаешь, с кем ты будешь ночевать?

— Я знаю. С учительницей. Меня предупредили.

— Тогда что?

— Мне страшно.

— Страшно, что ты не знаешь, как надо, английского языка?

— Не знаю.

— Или что тебя не пропустят через границу?

— Хорошо бы, — сказала она, и я засмеялся и подумал, что я все-таки привыкаю к тому, что она взрослеет, медленней, чем она взрослеет.

— Тебе страшно без нас? — задал я наконец вопрос в лоб.

— Без вас? — переспросила она. — Да. Без вас очень страшно. Я боюсь, папа!

Я знаю, что я должен был после этого сделать. Я должен был сказать, что она никуда не едет, и она испытала бы такое же счастье, как в тот раз, когда узнала, что едет.

— Жалко, — сказал я. — Жалко, что ты не увидишь музей восковых фигур. А всего остального не очень жалко.

— Ничего страшного, — сказала она. — А каких фигур?

Мне надо было остановиться. Но я ей подробно рассказал каких.

— Моего роста? — недоверчиво переспросила она, мысленно сравнивая восковую фигуру со своим бэби-боном Катей.

— И даже моего, — безжалостно сказал я.

Она, по-моему, пошла собираться.

В шесть утра мы были в аэропорту. Маша спала стоя. Ваня спал не ее рюкзаке, в котором лежали ее носочки, джинсы и кофточки. И она не прогоняла его, потому что, наверное, хотела запомнить его таким добрым. Потому что только во сне он не дерется руками и ногами, как его черепашки-ниндзя. Хотя я-то знаю, что именно во сне случаются самые ожесточенные драки.

Она не заплакала в момент расставания. Хотя я видел, что до этого осталось еще примерно две секунды. Но когда оставалась одна, они вошли в зеленый коридор, и я так и не знаю, заплакала она или нет.

Учительница, которая сказала, что она все время будет с Машей, произвела на меня очень хорошее впечатление, и я по дороге домой утешал себя этой мыслью. К тому же я знал, что у Маши есть мобильный телефон. Пока она не улетела, я позвонил ей два раза. Я не хотел звонить ей чаще, чтобы она не привыкала к этим звонкам. У нее все было хорошо. Она прошла паспортный контроль.

Потом связь прервалась, и я понял, что они взлетели. Лететь, как известно, три с половиной часа, ну чуть больше. Но телефон не ответил ни через четыре, ни через пять. И через шесть тоже. Маша пропала.

Потом я выяснил самое главное: самолет благополучно приземлился. Но она не отвечала. Я начал сходить с ума. И этот процесс быстро завершился. То есть я сошел с ума. Мной овладело какое-то странное безразличие. Жить мне совершенно расхотелось.

Потом я подумал, что, может быть, я не включил ей международный роуминг. Да. Я не включил его. Потом Алена дозвонилась до учительницы, которая рассказала, что все очень хорошо, что они уже приехали в гостиницу, немножко отдохнут и пойдут покупать подарки родителям.

Я уже ничему не верил. Я проклинал себя за этот свой увлекательный рассказ о восковых фигурах, за этот роуминг. Я думал так: не может быть все хорошо, если Маша не может со мной поговорить, потому что это именно то, чего ей сейчас больше всего не хватает. Но она не может этого никому там сказать, потому что ей очень страшно — в том числе и сказать что-нибудь не так. Ведь она честно говорила мне, что ей очень страшно.

А она же именно обо всех своих страхах мне и хочет рассказать, я-то это знал точно. И чем чаще она набирает меня, тем ужаснее себя чувствует, потому что ответа каждый раз нет. Я знал это, потому все это я и сам чувствовал.

Я сделал ей роуминг, но телефон не работал. Учительница говорила, что Маша выключила и включила телефон, как я просил, но связи пока нет. И она даже дала Маше поговорить с мамой по своему телефону. Отвечала Маша как-то односложно и вяло. Я не успел выхватить трубку. Связь разъединилась.

Днем мы с Ваней пошли в кино, смотрели мультфильм из жизни пчел. Это было предательство по отношению в Маше, но я пошел на него, потому что Ваня должен был получить хоть какую-то компенсацию за то, что он не увидит музей восковых фигур. Мы с ним договаривались, и все равно я чувствовал себя предателем. А Ваня, по-моему, нет.

Он, как обычно, запасся попкорном, кока-колой и расположился на своем первом ряду. Пока он смотрел кино, я, сидя рядом, набирал номер. Учительница сказала, что у Маши разрядился телефон. Она его заряжала.

Через полчаса Ваня тихо и даже как-то обиженно сказал:

— Пойдем отсюда.

— Тебе не нравится?

— Нет.

Я не поверил ему. Еще не было ни одного мультика, который Ваня не досмотрел бы до конца, тем более с кока-колой и попкорном. Просто не сделали еще такого мультика. И не сделают. Так я думал.

И вот теперь мы впервые в его жизни выходили из кинозала, когда все там оставались.

— Папа, — сказал Ваня, — только когда Маша приедет, мы досмотрим с ней этот фильм.

Я молча кивнул. Мне нечего было сказать. Ваня принял одно из самых главных решений в своей жизни. Он не стал смотреть кино без Маши.

При этом я считал, что мы все равно были предателями, но такими предателями, которые все-таки не смогли совершить подлость, насчет которой были уверены, что смогут ее совершить. И вот мы оказались лучше, чем думали о себе. И встали на путь исправления, потому что поехали домой, хоть и не выпуская из рук попкорна и кока-колу.

Дома я набрал Машин телефон и сразу услышал, безо всяких гудков, ее голос.

Она была в полном восторге. Они только что вернулись из "Макдональдса".

— Тебе плохо?! — кричал я. — Я приеду!

— Мне хорошо! — крикнула она. — Ты правда приедешь? Не надо. Я уже скоро вернусь.

Комментарии

обсуждение

Профиль пользователя