Андрей Решетин: речь о том, что есть власть и что есть любовь

Накануне премьеры "Бориса Годунова" с сооснователем фестиваля Earlymusic и продюсером постановки побеседовала Софья Дымова


Как родилась идея этой постановки?

Фестиваль Boston Baroque предложил нам копродукцию: они делают, мы привозим в Россию. Но потом получилось, что мы все делаем сами. У них был нарочитый русский китч, bojare и schapki. А у нас — примерно так, как могло бы быть при Маттезоне: все европейское с минимумом национальных деталей.

Зачем надо было вытаскивать эту оперу? Только потому, что она — первая на русский сюжет?

Либретто и музыка местами настолько не сходятся, что за этим явно проглядывает драматург Маттезон. Я постарался прочесть эту оперу на трех уровнях: либретто, музыка, скрытая драматургия. Которая вышла настолько явной, что Маттезон сам отказался от мысли поставить свою оперу. А ведь какой лакомый был сюжет. К тому времени Америка и Индия уже были показаны в европейской опере, а Россия еще нет.

А что это по жанру?

В одной опере Маттезон соединил три — историческую, комическую и фантастическую, причем за последнюю как раз и отвечает русский колорит.

Налицо политическая актуальность и в то же время политкорректность...

Опера была для проблем более глубоких, чем политические. Здесь речь о том, что есть власть и что есть любовь. Три баса представляют три аспекта власти: имеющий ее Теодор (царь Федор Иоаннович), обретающий ее Борис и не получивший ее Федра (Федор Романов). Власть уравновешивается любовью в образах трех сопрано: небесная — Ирина, земная — Аксинья и только обретаемая, любовь как начало — Ольга. И между ними тенор, датский принц Айзенах, который пытается соблазнить сразу двух героинь, но который разоблачен и с позором изгоняется из оперы. То есть стирается с политической карты Европы. А Борис и Ирина, то есть любовь и власть, соединяются.

Режиссером-постановщиком выступил хореограф Клаус Абромейт. Как это повлияло на сценический результат?

Клаус постарался, чтобы действие развивалось стремительно. Маттезону неинтересно двигаться только в одном направлении, и сюжет все время ответвляется в параллельные истории. Мы в итоге не пошли за ним. Зато Клаус проявил себя как невероятный мастер в том, как он любые движения превращает в язык, складывает в предложения. Это утраченное искусство, а Клаус его возрождает. Наша постановка суперактуальна в европейском барочном контексте. Мы свое отставание от Европы превратили в опережение. Не было денег на декорации, и ими стали танцоры. Завитушки исчезли, осталось чистое пространство танца. Что есть музыкальное время? Это то, что рождается из звуков. А пространство рождается из движения, и это обеспечивают танцоры. До сих пор никто такого не делал.

Как эта постановка вписывается в идеологию "Earlymusic-фестиваля"?

Из десяти солистов шестеро — потрясающие европейские и американские певцы, знающие и любящие барокко. А четверо — русские, которые никогда с барочным пением не сталкивались. И вы не сможете отличить одних от других. А танцоры вообще все наши. Большинство из них и не слыхивали, что такое барочный балет. Клаус их научил, и теперь у нас есть настоящая балетная труппа. Удача оперы не только в художественном успехе, но и в том, что она оказалась прекрасным образовательным проектом.

Как бы вы оценили качество музыки?

Маттезон — это, конечно, не Гендель. В том же смысле, в каком Леблон — это не Растрелли. Все-таки более раннее время, исторически менее зрелый язык. Но по качеству музыки Маттезон ничем не уступает. Там есть все, за что мы любим лучшие барочные оперы.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...