Книги с Григорием Дашевским

Шеймас Хини. "Чур, мое!"

Продажи книг Шеймаса Хини, пишущего по-английски ирландского поэта, лауреата Нобелевской премии, выступавшего с чтением оды на торжественном собрании в честь расширения Евросоюза в 2004 году, составляют две трети от продаж современной поэзии в Британии. Конечно, это не значит, что он ровно вдвое лучше всех остальных живых англоязычных поэтов вместе взятых. Это значит, что массово-культурная "звездность", с ее принципом "имущему дастся, а у неимущего отнимется", пришла и в поэзию. Что всем — и продавцам, и покупателям, и официальным лицам, и простым читателям — проще и выгоднее назначить одного человека ответственным за современную национальную поэзию вообще.

Хини, в 1995 году получивший Нобелевскую премию "за лирическую красоту и этическую глубину поэзии, открывающую перед нами удивительные будни и оживающее прошлое", исполняет эту должность добросовестно и покорно: "Повсюду я смотрю на мир отчасти изнутри, отчасти снаружи. В придачу, начиная с 1995-го, я кажусь себе какой-то декоративной фигуркой, как бы национальным 'маскотом' — такой штучкой, которую прикрепляют к капоту машины... Что бы я ни сделал, на меня смотрят как на отлично устроившегося человека, как на часть истеблишмента. И это верно. Так уж получилось. Я делаю все, чего от меня ожидают. Но внутренне я по-прежнему чувствую, что моя хата с краю".

Кажется, для попадания на эту должность помимо таланта и везения есть еще одно необходимое условие — поэт сам должен ощущать себя законным представителем традиции, писать стихи от ее имени, от имени "поэта вообще" (нам такая линия отчасти знакома по поздним стихам Иосифа Бродского). Хини это условие выполняет безукоризненно. Это хорошо видно по его эссе, которые теперь вышли по-русски в книге "Чур, мое!". Помимо эссе в сборник вошла представительная подборка стихотворений, несколько очень полезных статей составителя о поэзии Хини и интервью с поэтом. Единственная претензия — все стихотворения, о которых рассуждает Хини-эссеист, даны только в переводе — так что собственно предмет обсуждения показан лишь частично. Это обычная практика, но от этого она не становится менее нелепой. Рядом со стихотворными переводами, когда они имеют ознакомительную, просветительскую, а не творческую цель, нужно печатать и оригинальный текст — по крайней мере, когда он написан латиницей или кириллицей. Перевод без оригинального текста — такой же анахронизм, как кинофильм без субтитров, в котором голоса актеров заглушены закадровым переводом.

О поэзии Хини пишет компромиссным языком, используя ее возвышенные определения, данные самыми разными авторами — английскими, русскими, польскими,— как бы соединяя их взгляды на поэзию, часто непримиримые, в эклектичный язык. По какому-то поводу он говорит: "Таково свойство подлинно зрелой поэзии — не уклоняться ни от одного из вопросов, которые может поставить перед ней возмужавший разум",— и читатель сразу вспоминает Элиота, для которого "зрелость" поэзии была боевым лозунгом,— но для Хини это всего лишь одно из сотни удобных понятий. Поэтому, хотя он и защищает иерархичность культуры и подлинную традицию (пусть и не так агрессивно, как американские борцы с "постмодернистским нигилизмом", от Гарольда Блума до Иосифа Бродского), в своем компромиссном синтезе он если и не постмодернист, то истинный современник постмодернизма.

Хини пишет о своих предшественниках и современниках — о древнеирландских лириках, об Элиоте и Йейтсе, о Дилане Томасе и Сильвии Плат, о Бродском и Мандельштаме — как о товарищах по единому ремеслу, сколько бы веков и пропастей между ними ни пролегло. Конечно, человек нашей, непоправимо разорванной, культуры завидует такому спокойному, уютному пребыванию в лоне традиции. А может, дело просто в том, что чужой поэзии всегда отчасти веришь на слово, а для сознательного англичанина Шеймас Хини — такая же жертва культурного самообмана, как для нас — те современные русские поэты, которые берутся запросто беседовать с Державиным или Рильке.

"Таганка. Личное дело одного театра"

Для того чтобы написать настоящую большую историю Театра на Таганке, сегодня имеется самый уважительный повод — 30 сентября Юрию Петровичу Любимову исполнится 90 лет. Некоторые относительно круглые даты (например, в 1964 году был выпущен легендарный "Добрый человек из Сезуана", который для любимовских третьекурсников Щукинского училища стал выпускным, а в 1965 году театр получил здание на Таганской площади) уже пропущены. Но какое событие ни отмечай, ясно одно: все эти годы театр оставался любимовским. И остается им по сей день. Поэтому и история театра, рассказанная в этом большом и очень добротно сделанном альбоме,— любимовская. История его поисков, его спектаклей, его борьбы с цензурой, его репетиций. В 1984 году эта летопись внезапно обрывается — приход Эфроса обойден полностью, и только вскользь упомянуты спектакли Любимова после возвращения — последних почти уже двадцати лет. Потому что речь здесь идет именно о "личном деле", не о полной истории театра, а об истории борьбы и сопротивления.

Театр на Таганке (кстати, находящийся неподалеку от места, где до 1958 года находилась знаменитая тюрьма) двадцать лет был символом свободы в несвободе. Самый демократический театр Союза, куда практически невозможно достать билеты. Театр, объявивший с самого начала о возврате к площадному, уличному искусству, в спектаклях которого тем не менее было заложено столько метафор и подтекстов, что зрители с удовольствием ломали зубы об эти сладкие орешки. Театр-легенда. И именно легенду авторы "Личного дела" попытались поймать за хвост — от "Доброго человека" до "А зори здесь тихие".

Сделано это, действительно, чрезвычайно тщательно: с огромным количеством иллюстраций, цитат и архивных документов, стенограммами обсуждений и репетиций (особенно подробный кусок посвящен репетициям запрещенного "Бориса Годунова"). Прилагается DVD на 120 минут. Авторы попытались рассказать сразу две истории: театра и времени. Ни ту, ни другую объективно рассказать невозможно. Но хорошо, что они, в принципе, рассказаны.

Илья Бояшов. "Повесть о плуте и монахе"

Илье Бояшову с критикой повезло: первый его большой роман "Армада" (о том, как русский флот отправился завоевывать Америку и вдруг оказался затерян в бескрайнем океане) был признан "новой антиутопией", а второй большой роман "Путь Мури" (о боснийском коте, который проходит всю Европу в поисках хозяев) получил премию "Национальный бестселлер". В сентябре вышел третий его роман — "Повесть о плуте и монахе". Бояшов и здесь не изменил себе, продолжая все то, что начал в прошлых книгах: вечная история поиска пути, хоть и не лишается философской подоплеки, излагается как стилизованный, но легкочитаемый "сказ".

Все начинается, как в любом уважающем себя мифе. Три странника бродят по Руси и приходят в три дома: к блуднице, праведнице и царице. В каждом из этих домов только что родился мальчик, и всех этих мальчиков назвали Алешками. Странники предсказывают, что блудницын Алешка — праведник, а праведницын — плут. Про сына царицы они не предсказывают ничего, потому что их к нему не пускают. Мальчики вырастают: плут отправляется искать страну Веселию, праведник идет в монахи, а царевич мечтает бегать по зеленому лугу и играть на свирельке, но вместо этого лежит в палатах и болеет, после чего приходят бунтовщики и закалывают его штыками. Тем временем плут и монах встречаются, вместе переживают большевиков, лагеря, отечественную войну, странствуют и не прекращают вечный русский спор: чья правда.

У прозы Бояшова есть одна особенность — смысл его писаний как-то намеренно неразборчив. Он вроде бы доводит эту свою сказовость до полного совершенства, но в том месте, где во всяком приличном сказе был бы финал с моралью, у него все обрывается — ни финала, ни морали. А все-таки недурно было бы знать, что хотел сказать автор. А автор, возможно, ничего сказать и не хотел — положительных и отрицательных персонажей у него, разумеется, нет, а поиски правды заканчиваются неразрешимым столкновением правд. Вроде бы самым правильным должно оказаться наигрывание на свирельке посреди луга, но и с этим незадача — непременно убьют большевики.