Конец фрустрации

Бель де Жур. "Интимный дневник"

Издательство "Лимбус Пресс" выпустило "Интимный дневник" английской девушки по вызову, скрывшейся за псевдонимом Бель де Жур (Дневная красавица). Первым делом о переводе. Книга написана складно, но без особого блеска. А на русский труднее всего переводить как раз нейтральные описания половой жизни, так как в русском языке плохо разработан именно нейтральный сексуальный словарь — не грубый, не поэтический, не медицинский. Поэт и переводчик Владимир Кучерявкин эту задачу блестяще решил. Его перевод можно назвать в своем роде образцовым.

Книга, вышедшая по-английски в 2005 году, воспроизводит полтора года из блога (интернет-дневника), который ведет, начиная с октября 2003 года, неизвестная жительница Лондона. Дневник пользовался бешеным успехом и получил премию газеты "Гардиан" за "Лучший блог 2003 года". Контракт на книгу измерялся шестизначной цифрой. Осенью 2006 года книгой вышло и продолжение дневника — "Дальнейшие приключения девушки по вызову". А осенью 2007-го должен начаться показ телесериала, снятого по "Дневнику". Хотя газета "Таймс" устроила настоящее расследование, чтобы выяснить личность автора, эта личность так и осталась неизвестной.

Из книги мы о ней узнаем немного — ей 27 лет, еврейка, окончила университет, любит литературу. Работа, во-первых, приносит ей хороший доход, во-вторых, наслаждение; об эксплуатации и риске речи нет — все добровольно и безопасно; все тревоги и опасности сосредоточены в личной жизни. Одни считают дневник подлинным, другие — подделкой; одни думают, что автор — женщина, другие — что это типично мужские фантазии. Но важно, не чьи это фантазии, а о чем они; еще важнее, что они имеют успех.

Книга непристойна, но не порнографична. Хотя почти каждая запись детально описывает разнообразные половые акты, не стоит ждать от "Дневника" порнографического возбуждения. Эпизоды не развиваются по нарастающей, от более привычного к более неприличному, лишены кульминации и развязки. Описания разных затей — вроде фистинга и римминга — возбуждают не больше, чем керлинг. С другой стороны, несмотря на французский псевдоним автора, это типично английская книга — в меру снобистская, в меру самоироничная. Здесь нет ничего похожего на французское сексопоклонство — на истерично-сентиментальные поиски абсолюта в оргазме, как, например, у Мишеля Уэльбека. Зачем же нужна непристойность, если она не ведет ни к возбуждению, ни к озарению, спросит разочарованный читатель.

Непристойность нужна, чтобы описать новый стиль потребления.

Лондон, как известно, центр современного мира. Поэтому исповеди англичанок следует читать как исповедь современной души, то есть души современного потребителя. Десять лет назад современная душа говорила голосом Бриджит Джонс (героини романа Хелен Филдинг) — и обаятельно и остроумно рассказывала о фрустрации тех, кто неспособен соединить романтические и рекламные идеалы, кто тоскует в офисе и не контролирует себя в магазине и за столом, кто толстеет и курит. Теперь Бель де Жур (с теми же инициалами, что у Бриджит Джонс, B. J., но с голосом более тусклым) сообщает, что время фрустрации кончилось.

Вот как начинается книга: "Во избежание дальнейших недоразумений, скажу сразу: я — проститутка. Многие употребляют это слово, когда хотят сказать, что работают в ужасных условиях где-нибудь в конторе, мол, их работа мало чем отличается от проституции. Уверяю вас, все это чушь собачья. Проституция — работа стабильная и большой самоотдачи не требует. У меня широкие возможности знакомиться и общаться со множеством самых разных людей. Это куда лучше, чем сидеть за столом в мрачном офисе, с нетерпением ожидая сначала обеденного перерыва, а потом и конца рабочего дня". Иначе говоря, настало время творческой работы и радостного потребления, а еще лучше — их синтеза, эмблемой которого проституция (согласно "Интимному дневнику") как раз и является.

Необходимое условие такого синтеза — тренировка и самоконтроль (фитнес, диета, воздержание от оргазма в рабочее время, такт в обращении с клиентами). Делай что хочешь, но не теряй головы, иначе останешься без следующего клиента и без следующей покупки. Аморальное самообладание, распутство без распущенности — вот что вместо обаятельной фрустрации становится лозунгом дня.

Терри Пратчетт. "Пятый элефант"

Терри Пратчетт вот уже больше двадцати лет пишет по роману в год и возглавляет британские книжные чарты: до Джоан Роулинг десять лет никто не мог отнять у него титул самого продаваемого автора Великобритании.

Для придуманного Пратчеттом фэнтезийного эпоса о Плоском мире "Пятый элефант" — роман под номером 24 (с 1999 года, когда он был напечатан, успело выйти еще 13). Плоский мир, иными словами Диск,— это мир, стоящий на спине у четырех слонов. Когда-то их было пять, но пятый, неловко поскользнувшись, по удивительной траектории плюхнулся на мир сверху и немного повредил его. Место действия эпоса — небольшая страна Анк-Морпорк, и в каждом романе писатель описывает разных его жителей. В "Пятом элефанте", например, главным героем стал "хороший полицейский" Ваймс, который едет с дипломатической миссией в соседнее царство гномов Убервальд, активно заселенное оборотнями и вампирами.

В свой придуманный мир Пратчетт погружается не слишком и, что выгодно отличает его от прочих фантастов, все время отдает себе отчет, что мир его — придуманный. К тому же совсем не идеальный. Все романы Пратчетта — это романы о всеобщем сбое, неважно, изначальный слон тому виной, не в меру разыгравшаяся бюрократия или общее неустойчивое психическое состояние населявших этих миры персонажей. В своих романах Пратчетт пародирует буквально все — от романов Толкиена до фильмов Бергмана. "Пятый элефант" — это пародия на политические страхи и неврозы современного мира. Но пародия, как и юмор, с которым Пратчетт неизменно создает свои миры,— здесь всего лишь инструмент. А главное — особый пратчеттовский мир, который он, как кирпичиками, кропотливо выстраивает собственными романами. Литературной вселенной, описанной столь подробно, аналогов пока что не найти.

Александр Ильянен. "Бутик Vanity"

Роман "Бутик Vanity" начинается с двухстраничного посвящения Делезу на французском, точнее, с выдержки из последней книги Делеза "Критика и клиника", где философ описывает процесс создания литературы из чистого образа в голове писателя. А потом Ильянен последовательно пытается теорию Делеза претворить в жизнь. В итоге — страшная и завлекательная интеллектуальная каша: Ильянен ведет свой роман как записную книжку, накидывая "сырые" мысли и образы по мере возникновения. Его герой — чисто пушкинский бездельник, которому от скуки приходится придумывать себе занятия, перечитывать "Идиота" или восхищаться стихами Мандельштама ("что за чудо эти стихи!"), предаваться размышлениям во время кофейных брейков, вспоминать детство, постоянно обращаться к именам и цитатам и жить легкой и беззаботной дачной жизнью, потому что так велит ему традиция. В финале "все это постпространство убогой финской Руси" почти набоковской цитатой "тонет в белом и розовом, словно в яблоневом саду в майские дни". Тонет, но не окончательно — Ильянен подхватывает все это, как ускользающую красоту, и выставляет на обозрение, как в витрине или глянцевом журнале. И надо сказать, что у него почти получается.

Шарый А. "Знак F: Фантомас в книгах и на экране"

Феномен Фантомаса сегодня вполне актуален: в свете возродившейся моды на супергероев этот — единственный супергерой-злодей, абсолютное зло, которому противопоставлено комическое, ни на что не способное добро. В книжке Шарого, к сожалению, речь идет не о культурологическом, а о чисто биографическом исследовании: автор рассказывает печальную историю героя, который устрашал и потрясал мир в начале века, чтобы в середине превратиться в персонажа комедии. Притом что книжный Фантомас и зловещий Фантомас ранних экранизаций был редким случаем абсолютного героя — "квинтэссенция неограниченных возможностей литературного вымысла",— которому везде комфортно и уютно и которому удается сочетать в себе несочетаемое вроде любви к женщинам с полным к ним равнодушием. Именно благодаря этой абсолютности Фантомас стал предметом поклонения французских сюрреалистов — его образ полностью совпал с бретоновской идеей "чистого творческого самовыражения". И получается, что комическая кинотрилогия Юнебеля 60-х годов была не апофеозом образа, а его идеологической смертью — вывод печальный, но, увы, очень похожий на правду.