выставка живопись
В Государственной Третьяковской галерее (на Крымском валу) открылась выставка "Искусство Армении. ХХ век. Живопись и скульптура из фондов Третьяковской галереи". Побывавшая на выставке ИРИНА Ъ-КУЛИК узнала нечто новое не столько об армянском, сколько о многонациональном советском искусстве.
Академическое название "Искусство Армении. ХХ век" не стоит воспринимать слишком всерьез. Выставка в Третьяковке — вовсе не масштабная ретроспектива всего армянского искусства последнего столетия, но вполне компактная (около 50 произведений скульптуры и живописи) и сугубо протокольная экспозиция, которой Третьяковка отметилась в программе Года Республики Армения в Российской Федерации. Ни на какие открытия и обобщения это мероприятие и не претендует. Представленные на выставке работы извлечены из фондов Третьяковской галереи, в которые они попали в основном в советские 1970-1980 годы, когда Министерство культуры СССР всячески поддерживало приобретение работ художников братских республик, и созданы в основном в тот же период, хотя есть и работы 1930-1960 годов. Так что вполне закономерно, что из экспозиции нельзя ничего узнать ни про то, затронула ли Армению "авангардизация" первых лет советской власти, ни о том, был ли там свой нонконформизм и каково сегодняшнее современное армянское искусство. Выставка в Третьяковке показывает довольно узкий срез культуры этой страны — даже не местный официоз, а то, что считалось правильным в советской метрополии, в Москве.
Разумеется, армянская выставка в Третьяковке не могла обойтись без работ Мартироса Сарьяна. Музей не стал переносить на временную выставку классического Сарьяна из постоянной экспозиции и извлек из запасников несколько его работ 1930-1960 годов, созданных в Ереване, куда художник, начинавший свою карьеру в 1900-е в Москве в гуще тогдашних художественных течений, переехал в 1921 году. Произведения, самое раннее из которых "Сбор винограда" датировано 1933-м, показывают мягкий уход выдающегося модерниста в безоблачный и безобидный декоративизм пышных натюрмортов с цветами и плодами.
Характерная сарьяновская манера, впитавшая в себя опыт французского импрессионизма и постимпрессионизма, стала, судя по всему, основополагающей для многих его художников-соотечественников. Судя по экспозиции, даже вполне официозным армянским живописцам позволялась куда большая степень модернизма, нежели их коллегам из метрополии. Изначально европейское влияние становилось простительным в качестве "национальной традиции". Полотна армянских живописцев 1950-1960 годов с их открытыми цветами и декоративно-условной манерой выглядят куда ярче, нежели произведения их среднестатистических московских современников, а их автопортреты — богемнее и экстравагантнее. Например, народная художница Армении и член Российской академии художеств Лавиния Бажбеук-Меликян на своем автопортрете предстает в экзотическом облачении, которому позавидовали бы светские львицы модерна, которое, видимо, все же надо воспринимать как верность национальным корням.
Если в собраниях Третьяковки и есть кондовый соцреализм из Армении, то на выставке его постарались особо не афишировать. Даже вполне монументально-пропагандистских масштабов "Молодость" Осепа Караляна (1953) с юной красавицей на фоне горного пейзажа выглядит не столько советской аллегорией, сколько еще одним продолжением сарьяновских традиций. Впрочем, выставка все же не обошлась без произведения одного из самых одиозных представителей советского официоза — Дмитрия Налбандяна (в Армении, кстати, никогда не жившего: придворный кремлевский портретист родился в Тбилиси, а карьеру сделал в Москве). Но его портрет колоритной армянской бабушки явно предлагается рассматривать, не особо обращая внимание на название, сообщающее, что патриархальная старуха — Герой Социалистического Труда.