«Зощенко — всем, и пусть никто не уйдет обиженным!»

Театр «Мастерская» выпустил премьеру: жанр «Я — Зощенко» определен как «комедия (но это не точно)». Совершенно точно, что рамками комедии спектакль не ограничивается: сатирические рассказы Михаила Михайловича вплетены в самую его интимнейшую повесть «Перед восходом солнца», после публикации первых глав которой писателя затравили. В его роли на сцену выходит режиссер постановки Максим Студеновский. Да и на привычные юмористические зарисовки словно бы накинули волшебную вуаль: она все смягчает, добавляет лиризма, а в некоторых случаях и хоррора — так, что бытовые «Стаканы» начинают отсвечивать гоголевским «Вием». На показ театр пригласил правнучку писателя, актрису Веру Зощенко, с которой мы пообщались сперва до, а затем после спектакля.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Разобрала прадедушку на цитаты», или Разговор до

— Чья была идея постановки? В какой момент вы подключились?

— Меня пригласили на финальной стадии, когда готовилась премьера. Я знаю, что театр «Мастерская» уже два года работал над этой историей, первые зарисовки были на ежегодных Зощенковских чтениях в Сестрорецке. Это инициатива снизу: не когда режиссер сказал — и мы делаем, а когда актеры загорелись, захотели ставить, начали складывать диалоги, сцены.

— Вы еще не видели спектакль?

— Нет, у меня чистое восприятие. Когда мне пытались что-то рассказать, я старалась это ограничить, чтобы не было потом никаких обманутых ожиданий. Мне всегда очень интересны интерпретации творчества прадедушки, безотносительно того, согласна я с ними или не согласна, нравится мне или не нравится. Потому что мое личное — это мое личное. А опыт показывает, что прадед и его наследие настолько многослойны, что каждый видит и черпает свое — как когда пропускают свет через призму, он дробится на разные цвета. Бывали постановки, когда актеры читали те рассказы Михаила Михайловича, которые я терпеть не могу. Но они читали их так невероятно, что я думала: «Так вот оно что, Михалыч! Вот как надо! Вообще другой коленкор!»

У меня периодически случался переворот зрения. У людей есть право видеть по-другому, думать по-другому, право на иное чувство юмора. И всегда интересно оценить, что и как преломится в этот раз.

— Потомки известных людей часто растут под дамокловым мечом их известности. Как на вас сказался тот факт, что ваш прадедушка — такая маститая писательская фигура?

— В данном случае в дамокловом мече есть и положительные, и отрицательные стороны. Да, ты с детства растешь с этим: «Ты же Зощенко!», «Вам так нельзя!»,— не можешь крепко выражаться, не можешь получить тройку по литературе…

— Вы отличница?

— Нет, как раз формы протеста бывают разные, средние оценки — в том числе. Но! Зато это гораздо раньше ставит перед тобой вопрос, где грань между мной и семьей. Гораздо раньше рождает интерес к тому, что такое ролевая фигура и почему в вашей семье ролевая фигура — это прадед. (Смеется.) Возможно, не будь дамокловых мечей, висящих над нами, некоторые вопросы не поднимались бы, и, хотя определенная сепарация могла происходить, не возникало бы вот этой самости, протеста и желания отмежеваться: я отдельно, семья отдельно.

— Родители тоже рассчитывали, что вы будете соответствовать?

— Нет, родители в этом смысле вполне адекватны. Давление исходило не от семьи, а от окружающих: учителей, которые «вы же Зощенко, вы же должны», от работников культуры, от совершенно посторонних людей. У родителей был очень здравый взгляд, они хорошо сохраняли цитаты и высказывания прадедушки и вовремя читали мне его произведения и биографию, ту же «Перед восходом солнца». (Правда, и я маленькая умненькая была.) Для многих в определенный период Зощенко был нравственным ориентиром. «Я никогда не был и не буду ослом, пинающим мертвого льва»,— сказал он после смерти Сталина. «Я русский дворянин и офицер. Как я могу согласиться с тем, что я подонок?» — ответил в 1946 году на вопрос британских студентов, согласен ли он с партийной критикой. Но ни в какую Францию никто не поехал. И кроме двух писем Сталину с попытками объяснить, что обвинения в его адрес — это ошибка, прадед ничего не предпринял. Тогда прекрасно разделяли властителей и родину.

— У вас дома остались вещи, принадлежавшие прадедушке?

— Мы отдали квартиру и все предметы в ней под музей Михаила Михайловича. Вещи должны работать. Себе оставили маджонг, перламутровые костяные фишки для игры (мне кажется, в покер, но толком не знаем).

— И играете в маджонг?

— Нет, в основном несколько раз в год достаем показать журналистам. А, еще я оставляла себе папиросницу, но она от Михаила Михайловича дальше перешла его сыну Валере, была уже больше дедушкина — стоит для красоты, можно показывать гостям. А так мы всё отдали либо в наш музей, либо в Сочи, в музей Островского — вторую пишущую машинку, либо в Белоруссию на выставки.

— Вы больше похожи на прадедушку или на прабабушку, которая была писаной красавицей?

— Пока большая часть склоняется все-таки к прадедушке, и музейные работники тоже так считают. Нам от него досталась дивная смуглая кожа, но с зеленоватым отливом, и печальные глаза. Когда выстраивают в ряд наши детские фотографии, говорят, что все мы очень похожи.

— Был какой-то факт биографии прадедушки, который вас особенно поразил?

— Честно говоря, это относится почти ко всему из «Перед восходом солнца». Какой отрывок ни возьми, он резонирует с той или иной частью твоей жизни, хотя в целом произведение болючее.

Меня в Михаиле Михайловиче поражает очень многое, начиная с его характера и силы духа, воли и вообще личностных качеств. Начиная с того, что человек, только что ставший совершеннолетним, добровольцем уйдет на войну и в 19 лет будет уже награжден и будет командовать пулеметной командой,— и это не какая-то штабная тыловая работа, он не адъютант где-то там на задворках, а все время на передовой. Имея такие диагнозы (как мы сейчас понимаем, это тревожно-депрессивное расстройство), продолжать с ними жить, искать выход, периодически находить — и в итоге оставить после себя такое наследие, такое щемящее, духовно-эксгибиционистское произведение… Без тотальной беспощадной честности к себе оно бы не сработало, терапия без искренности не работает.

— Это ваше любимое у него?

— Оно самое важное. Наверное, в современных терминах стоит сказать — да, любимое. Но у меня это вызывает амбивалентные чувства: «Перед восходом солнца» крайне больное, и в таком разрезе «любимое» звучит очень мазохистически. Но я бережно собираю отзывы, и очень много известных людей мне рассказало, как эта книга случайно попала к ним в руки в нужный период и спасла их. Когда я слушала курс психологии в МГУ, там в первых лекциях упоминается «Перед восходом солнца» как аутопсихотерапия и весьма полезная и нужная повесть, пример того, как можно разбирать проблему не только по Фрейду. Что это может вызвать, кроме уважения, восхищения? Помните, как у Ахматовой? «Нет, это не я, это кто-то другой страдает, // Я бы так не могла».

— Вам доводилось когда-нибудь играть в спектаклях по произведениям Зощенко?

— Да. Был такой период: чем дальше я старалась отмежеваться, тем ближе это на меня сваливалось. Одна московская антрепризная компания просто пригласила меня в гости — посмотреть спектакль, вот как сегодня. Наше общение закончилось тем, что я стала играть в этой постановке и, мало того, еще и стала ее сценаристом. Нужен был полноценный спектакль, а произведение коротенькое, на 40 минут. Сбылось худшее из того, чего я не хотела! Я всегда говорила: «У нас один писатель в семье есть, Вера не писатель, Вера болтатель, говоритель, "не дура, а актриса"». Пришлось погружаться в самый страшный страх: мало того, что играть в спектакле прадедушки,— так и переписывать прадедушку. Но, как говорится, идите туда, где страшно. Это был крайне интересный опыт, в чем-то даже удачный. Я применила постмодернистский прием: сначала разобрала прадедушку на цитаты, как костяк разложила, а волной вставила вторую линию. Не знаю, хватило бы мне сейчас смелости на это. Хотя с каждым годом к творчеству Зощенко приходится обращаться все больше, потому что это становится все более важно, все более нужно и все более востребовано.

«Михаил Михайлович — не сатирик, он философ», или Разговор после

— Вам понравилось?

— Да. Мне понравилось. Это хорошо, это талантливо, и это редкий взгляд на другого Михаила Зощенко, на Зощенко, которого не знают. Это очень искренне. Такая компиляция двух миров, совершенно разный Зощенко. Я часто говорила, что творчество прадеда — смех сквозь слезы. Но, возможно, иногда бывает и немножечко наоборот.

— Вы заметили, что по всему спектаклю разбросаны такие пасхалочки, маленькие загадки?

— Конечно. Я не все музыкальные произведения узнала, но мне понравилась обработка, парафраз Таривердиева. Там много прекрасных мелочей.

— Времена сейчас не вегетарианские. Вашему прадеду к гонениям не привыкать, но, тем не менее, не боитесь, что спектакли и по его произведениям начнут снимать?

— Я не так вижу современную ситуацию. Вы говорите — династия. Я правнучка и дочка советских и российских офицеров. Если бы Михаил Михайлович жил сейчас, то наверняка был бы на фронте, больше я не вижу его нигде.

Творчество Зощенко можно вывернуть как угодно. Естественно, я смотрю очень много постановок. И бывают такие, которые идут по первому слою. Ты сидишь в зале, смотришь и думаешь: ну, сейчас, в принципе, понимаю Жданова. (А. А. Жданов, член Политбюро и Секретариата ЦК, руководитель Управления пропаганды и агитации, призывавший в 1946 году «усилить нападение на Зощенко, которого нужно расклевать, чтобы от него мокрого места не осталось».— «Ъ-СПб») Знаете, есть такая банальность — красота в глазах смотрящего? И читающего, и ставящего, и выворачивающего наизнанку тоже. Творчество Михаила Михайловича очень глубокое, и там вот эта нота — кто я, зачем я здесь? — присутствует постоянно. Человека и жалко, и в то же время испытываешь к нему глубокое уважение.

Чем он отличается от всех сатириков и почему он все-таки не совсем сатирик? Зощенко писал не для того, чтобы обличить пороки, унизить, макнуть, оскорбить. Все его творчество — то же самое, что он сделал с собой в «Перед восходом солнца», полное обнажение с целью познания и возможности изменения. Мы меняем себя и свою личность не для того, чтобы подстроиться под ситуацию. Мы сначала узнаём, какие мы, и после этого развиваемся, куда хотим. Это две большие разницы. И довольно глубокий философский пласт работы над собой.

Литературовед Николай Сухих в свое время хорошо сказал, что «Зощенко — это Свифт, принятый за Аверченко». Михаил Михайлович — не сатирик, он философ. Мне симпатично, что в этом спектакле Максим Студеновский (режиссер и исполнитель роли писателя.— «Ъ-СПб») затрагивает такие вопросы.

— Вам не показалось, что этот спектакль еще очень петербургский? Постоянно идет либо снег, либо дождь.

— Нет, такого ощущения у меня нет. Но возможно, у нас с вами разный Петербург, как у каждого свой Зощенко.

Мне больше показалось, что здесь, кроме компиляции рассказов и биографии Михаила Михайловича, есть еще компиляция разных жанров: и арт-хаус, и немножко ужасов, и байопик, и комедия. Всегда видно отношение режиссера к автору. С линией партии в спектакле ты можешь быть согласен или не согласен, но теплый взгляд постановщика на творчество прадеда важнее. Здесь оно очень трепетное, очень искреннее, очень включенное — это любящие глаза.

— Недавно один из театров Северной столицы поставил спектакль по Олегу Григорьеву, и сделано это было ходульно: танцы, парики, песни, но драма поэта совсем потерялась.

— Здесь даже, я бы сказала, более депрессивная история, водевильного и комедийного мира гораздо меньше. Но вы же видите, как реагировала публика на юмор? Михаил Михайлович писал об одном творческом вечере: «Кто-то сверху кричит: "Баню" давай… "Аристократку"… Чего ерунду читаешь? — Боже мой! — думаю я.— Зачем я согласился на эти вечера? <…> Ах, если б мне сейчас пройтись на руках по сцене или прокатиться на одном колесе — вечер был бы в порядке <…> Я чувствую себя шарлатаном и обманщиком».

Мы с вами испытываем такой интеллигентский интеллектуальный снобизм в отношении того, каким должен быть юмор. И если он у нас такой, то и у всех должен быть таким же. А это неправда. Я считаю, перефразируя Стругацких: Зощенко — всем, и пусть никто не уйдет обиженным!

Послевкусие бывает светлым, дающим надежду, поднимающим — либо прибивающим, топящим. Здесь оно, безусловно, светлое.

Мне ценно, что есть такие постановки, где мы можем увидеть соединение разных начал, комического и драматического, и то, как одно проистекало из другого. Сейчас к юбилейному году (в августе исполняется 130 лет со дня рождения писателя.— «Ъ-СПб») я буду делать концертную программу «Два мира Зощенко», это рабочее название. И меня тоже интересует это перетекание двух линий: автобиографической, как про Надежду В., и того гротескного сюжета, в который она вылилась, где все друг другу изменяют, но все равно в итоге несчастливы. Да и где оно, счастье?..

Беседовала Наталья Лавринович