гастроли
2 и 3 ноября спектаклем "Добрый человек из Сезуана", сыгранным на сцене Театра оперетты, открыл свои гастроли в Киеве Московский театр на Таганке. Пока на сцене старательно втаптывали в грязь доброту, публика пыталась решить, что гуманнее — досидеть из жалости до конца спектакля или уйти, не дожидаясь антракта.
Брехтовский "Добрый человек" для "Таганки" все равно что "Чайка" для МХАТа или "Турандот" для вахтанговцев — миф, судьба, первая любовь. История слишком привычная, чтобы кого-нибудь удивить: от выветрившегося мифа через сорок лет остается сухая оболочка — брэнд, судьба все больше напоминает проклятие, а любовь кажется опостылевшим браком, который у супругов не хватило смелости разорвать. От "Таганки" ждали чуда — слишком многие из собравшихся в Киевской оперетте пережили в свое время любимовского "Доброго человека" как событие личной биографии. Пока на сцене бодрыми голосами рассказывали, что чудес не бывает, даже когда на землю спускаются целых три бога, зал пытался справиться со своей трагедией: вместо потрясения прежней "Таганки" ему предлагали всего-навсего добротно сработанный спектакль.
Пожалуй, самая явная примета его внутренней исчерпанности ("Добрый человек из Сезуана" был восстановлен с новым составом в 1999 году, к 35-летию театра) — ритмические перебои: ощущение такое, будто заданная говорком гитары и аккордеона ритмическая канва существует отдельно от перемещающихся по сцене актеров. То, что они попадают в свои паузы, реплики и репризы, кажется скорее делом выучки, а не естественной потребностью именно так, вразвалочку, как Ванг (Влад Маленко), или строго под прямым углом, как хрупкая владелица ковровой лавки (Юлия Куварзина), передвигаться по своему Сезуану. Еще одно свидетельство необязательности всего совершающегося на сцене — нежелание актеров с самого начала брать верхнюю ноту и вести спектакль к крещендо: как в провинциальном театре, здесь по-настоящему совпали с ритмом собственной роли и режиссерским замыслом только к концу первого действия, в момент травли Шен Де хором облагодетельствованных ею бедняков. Массовки — традиционно самое сильное зрелище "Таганки" и ключевой аргумент в брехтовском языке; тем обиднее, что изысканная пастельно-пепельная колористика лохмотьев и до мельчайшего штриха расчисленная гравюрная композиция уличных сцен выглядят сегодня скорее цитатой-попрошайкой горстки аплодисментов из уважения к прежним заслугам. "Подумаю о форме, а содержание прибавится",— язвит Брехт в одном из зонгов (гримаса в адрес тех, кто упрекал в формализме одного из самых содержательных драматургов своего века). Увы, форма на месте, содержание можно пристегнуть, но дух целого, кажется, отлетел безвозвратно.
Впрочем, пока форма ветшала, содержание всего лишь трансформировалось: в новом "Добром человеке" смысловой акцент сделан на финальном вопросе — "может, здесь нужны другие боги?". Троица небожителей (Алексей Граббе, Константин Желдин, Эрвин Гааз), появляющаяся в прологе в униформе обкомовских вождей среднего звена, с майской гвоздикой в петлице и демократичной ленинско-лужсковской кепкой, по ходу спектакля эволюционирует к современным стильным денди, предпочитающим вместо облаков комфортные иномарки. Для пролетариев Сезуана и добрейшей Шен Де (Любови Селютиной) эта метаморфоза, как и следовало ожидать, не значит ничего: боги другие, но жизнь доброго человека так же невыносима, как и во времена, когда эксперименты над ним ставили их предшественники. По большому счету, многочасовые дискуссии о "добре с кулаками" сегодня явно не актуальны: в дефиците здоровая, настоящая таганковская злость, сорок лет заставлявшая скрипеть зубами и выстукивать свой ритм вместо того, чтобы поеживаться под хилыми звуками чужих дудок. Та самая злость, которая из уважения к поседевшим мифам не позволила трети зала досидеть спектакль-подделку до конца, а самых добрых вынудила громко хлопнуть дверью в середине первого акта.