«Здесь быстро учишься, иначе быстро умираешь»

Корреспонденты «Ъ» передают из Мариуполя

В выходные в Мариуполе продолжались бои российской армии с украинскими военными, засевшими на территории завода «Азовсталь». В других частях города уже вроде бы не стреляют — но мирным жителям не хватает продовольствия и связи с потерянными родственниками. Журналист “Ъ” Александр Черных и фотограф Анатолий Жданов послушали рассказ военного из ДНР, поговорили с горожанами об их проблемах и побывали на «дворовых» похоронах.

Бойцы добровольческого батальона «Ахмат» на территории Мариупольского металлургического комбината имени Ильича

Бойцы добровольческого батальона «Ахмат» на территории Мариупольского металлургического комбината имени Ильича

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Бойцы добровольческого батальона «Ахмат» на территории Мариупольского металлургического комбината имени Ильича

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Из Донецка мы выезжаем рано утром, когда многоэтажка с огромной надписью: «Русский Донбасс» еще скрыта густым туманом. Быстро проскакиваем первые блокпосты. На дороге обгоняем БТР; чертовски холодно, но прямо на броне сидит девушка в камуфляже, ее длинные светлые волосы треплет ветер. На рукаве — повязка определенных цветов, отличительный знак российских и пророссийских военных. Наш водитель восхищенно цокает языком: «Эх, хороша! В четырнадцатом году у нас тоже много девок боевых было...»

Я знаком с ним второй день, но уже знаю: он был одним из тех жителей Славянска, кто «первыми к Стрелкову тогда присоединились» (имеется в виду вход в город отряда Игоря Стрелкова весной 2014 года; считается, что с этого момента конфликт на юго-востоке Украины перешел в вооруженную плоскость.— “Ъ”). Ранение, две контузии, отступление; с тех пор он живет в Донецке и восемь лет не видел дом и семью. Но на вопрос: «Стоило оно того?» отвечает: «Еще бы». Вот только нынешний Стрелков его разочаровывает, да и Россия «пришла очень поздно».

Проезжаем пустой пограничный пост, солидно укрепленный покрышками и усиленный окопами. «За восемь лет нарыли, молодцы»,— цедит сквозь зубы водитель. Дальше — территория, которая еще недавно контролировалась Украиной. Мчим по трассе вдоль полей, зеленеющих весенней травой; иногда в ней встречаются черные проплешины — воронки от снарядов. На обочинах воткнуты таблички: череп с костями и одно слово на русском: «Мины». Аналогичные предупреждения встречаются и на украинском, только в формате большого билборда и с уточнением: нельзя съезжать с дороги. Наконец перед нами развалины небольшого шахтерского городка. Дома и цеха разбиты и пусты. Я фотографирую их через окно, но водитель смеется: «Это еще не война. Это история. Как Союз развалился, здесь все постепенно стало закрываться и сыпаться. А ты спрашиваешь, почему все это началось».

Я, кстати, ничего не спрашивал.

На блокпосту «донецких» выходит заминка. Там, где журналистов без проблем пропускали прошлые три дня, теперь проезд запрещен — без объяснений. Приходится долго ехать в обход, мимо небольших одинаковых поселков — уже вроде бы не украинских, но пока еще непонятно чьих. Мелькают пасторальные картины сельской жизни — люди сажают картошку в огороде, подметают площадку у небольшой церкви... А через пару минут — сгоревшее придорожное кафе; чуть дальше навстречу нам едет небольшая группа военной техники с буквами Z на броне. Иногда за окном чернеют искореженные остовы автомобилей.

Перед Мариуполем — еще один блокпост. Здесь на выезд стоит длинная колонна гражданских машин; почти у всех на антеннах и дверных ручках повязаны белые лоскуты, у многих на стекле и бортах надпись: «Дети». На обочине валяется плакат: «Довезите в Горловку, Донецк». Еще пара километров — и начинается то, что когда-то было городом.

Многоэтажки торчат обугленными спичками: первые этажи вроде бы целы, а наверху все черно — квартиры выжжены или разрушены. Невысокие дома будто обгрызены с разных сторон — снаряды выдрали из них целые куски. Дорожные знаки похожи на решето. Под вывеской «Цветы» — дверь, на которой из баллончика выведено: «Люди».

Поражает дьявольская избирательность: возле целехонькой остановки стоит сгоревший дотла автобус. Развалины небольшого ТЦ — и рядом красный билборд «VIP мебель второй этаж». У разрушенной пятиэтажки — нетронутый киоск; все вокруг черно, а здесь с яркого рекламного плаката улыбается футбольный болельщик с бутылкой пива. У остатков заправки — снежно-белая цистерна с надписью: «Вогненебеспечно». На столбе ветер треплет желто-голубой украинский флаг, рядом над магазинчиком автозапчастей развевается российский триколор; оба они кажутся инородными деталями на фоне выгоревшей дочерна пятиэтажки.

Самое жуткое в том, что улицы Мариуполя неотличимы от десятков российских городов. На первых этажах — точно такие же аптеки, цветочные магазины, пивные разливайки и банковские отделения. Только бренды другие — но теперь и это отличие стерлось. Вернее, сгорело.

В этой части Мариуполя относительно людно — здесь можно получить гуманитарную помощь. Жители других кварталов добираются на велосипедах, некоторые увозят паек в магазинных тележках или детских колясках.

Очередь за гуманитарной помощью

Очередь за гуманитарной помощью

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Очередь за гуманитарной помощью

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Мы едем дальше; журналистская аккредитация позволяет быстро пересечь городские блокпосты. Останавливаемся наугад у разрушенного «детского кафе»; на газоне валяется табличка «Вход в магазин строго в маске», рядом — матовый металлический цилиндр с надписью: «РДГ-П». Вот так 2020 год встретился с 2022-м.

Захожу во двор очередного «обгрызенного» дома. Снимаю на телефон яркие шерстяные носки, которые сушатся на оконной решетке. И слышу за спиной:

— Не надо тут фотографировать, пожалуйста. Мне неприятно, что люди это увидят.

Илоне* на вид лет 60, на ней спортивная флисовая кофта (когда-то светлая) и засаленные горнолыжные брюки; руки с облупившимся маникюром сжимают грязную доску. Она перехватывает мой взгляд: «Вы, молодой мужчина, скажите мне, разве можно женщине так выглядеть?»

— А дрова пилить женщине можно? — доносится с другого конца двора. Подруга Илоны — в фуфайке, косынке и запачканных угги — прямо на бетонной клумбе распиливает ножовкой похожую доску.— У меня, между прочим, высшее образование.

— А у меня два,— говорит Илона.— Я экономистом была до пенсии. Непохоже, да? Вы не смотрите, как мы сейчас выглядим,— это мы с февраля не мылись, вот сегодня первый раз удалось носки постирать. А так — мы такие же, как вы в России.

Проведение специальной военной операции в Мариуполе

Проведение специальной военной операции в Мариуполе

Фото: Александр Черных, Коммерсантъ

Проведение специальной военной операции в Мариуполе

Фото: Александр Черных, Коммерсантъ

Женщины соглашаются поговорить, но строго-настрого запрещают включать диктофон: «Кто знает, какая власть будет. И что ей не понравится».

— Мы жили так же, как вы,— повторяет Илона.— Мы пили кофе в кофейнях, ходили в кино, в филармонию. У нас знаете какая филармония была! А какой театр!

Да, я знаю. Теперь весь мир знает про мариупольский театр.

— Я хоть и пенсионерка, но активная, я каждую зиму ездила на горных лыжах кататься. У меня была пенсия, у меня был вклад, пусть небольшой, но мой, честно заработанный. Я знала, что со мной будет завтра. И что теперь будет с моей жизнью? Ничего не осталось.

— Вы же из России? — уточняет ее подруга. — И что у вас в России про нас говорят?

— По телевизору говорят, что наши военные вас освободили.

— Освободили? — повышает голос Илона. — И от чего вы нас освободили? От нашей филармонии? От нашей пенсии? От нашего города? Ну спасибо вам. Вы знаете, мы 23 февраля весь день звонили-писали, поздравляли наших знакомых мужчин. Да, в Украине такого праздника нет. Но мы-то помним про него. Позвонили, поздравили. А через день — началось… И с кем! С людьми, которые накануне тот же праздник отмечали.

— То есть вам хорошо жилось в Украине?

— Это провокационный вопрос,— Илона резко обрывает разговор и даже делает шаг назад.— Я знаю, что вы хотите. Я на такой вопрос отвечать не буду.

— А я отвечу,— спокойно говорит вторая женщина.— Вот знаете, мы не всем были довольны. Пенсия маленькая, ну да. ЖКХ дорогое. Мэром нашим мы были недовольны, это правда. Ну и что? Вы своего тоже, наверное, поругиваете?

— Бывает,— признаюсь я.

— Ну вот видите. Но это обычные проблемы. Не стоило из-за таких проблем сносить весь наш город.

Постепенно Илона оттаивает и начинает рассказывать мне, каким замечательным был Мариуполь еще два месяца назад:

— У нас такой был чистый город, самый чистый в Украине. А теперь такая грязь... Мне это так неприятно... Двор-то мы уберем сами, а что с городом делать? Где наш мэр?

— И кто вообще у нас теперь мэр? — добавляет ее подруга.

Напоследок Илона приглашает меня приехать и посмотреть настоящий Мариуполь, «когда все закончится». Когда я выхожу из двора, она окликает меня:

— А по-хорошему — приезжайте-ка вы сами помогать все это убирать.

Подождите на проходной

Пожилой мужчина едет на велосипеде на одной из улиц в Правобережном районе Мариуполя

Пожилой мужчина едет на велосипеде на одной из улиц в Правобережном районе Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Пожилой мужчина едет на велосипеде на одной из улиц в Правобережном районе Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Следующая остановка — у баррикады из сгоревшей коммунальной техники. От нее я выхожу к расстрелянному автомобилю, под ногами хрустит битое стекло. На водительском сиденье — мертвец. Голова на руле, лицо уже даже не белое, а пепельно-серое. Я знаю, что подходить к телам нельзя, они могут быть заминированы. Поэтому разворачиваюсь и ухожу, даже не узнав, мужчина это или женщина. На ручках дверей автомобиля понуро висят белые лоскутки. Они ничем не помогли.

Через несколько метров — еще одно тело; мертвый человек лежит на животе, кто-то прикрыл голову курткой. От него ощутимо пахнет, хочется заткнуть нос и отвернуться. Вдруг сверху раздается звук, похожий на выстрел; мое сердце разом делает десяток ударов в секунду, лицо горит, челюсти сами сжимаются до хруста. Я застываю и поднимаю голову. На уцелевшем балконе одного из верхних этажей стоит девушка с полотенцем в руках. Она смотрит мне в глаза и еще раз громко встряхивает тряпку. Я отвожу взгляд первым.

Чуть дальше* — «располога» отряда ДНР. Российские военные (за исключением чеченцев) отказываются разговаривать с журналистами без разрешения начальства; у «донецких» таких ограничений нет. Боец Иван* — совсем молодой, немного за двадцать — легко соглашается отвести нас «туда, где интересно». Кажется, сейчас ему просто скучно. Он предлагает показать место недавних боев, комплекс зданий завода «Азовмаш».

— Вот их дом культуры,— кивает он в сторону относительно целого здания с выбитыми стеклами.— Неделю назад был под укропами еще. Меня тогда как раз вот тут затрехсотило немного (армейский сленг, «трехсотый» значит «раненый».— “Ъ”). Но потом уже раскатали их всех, полностью.

— Куда вам попало?

— Да не попало, тут другое... Смотрите, этот проулок тогда полностью простреливался. Либо пулемет, либо снайперы. И, чтобы зайти на ДК, надо было пробежать из двора вот прямо здесь, где мы стоим.

В животе неприятно холодеет.

— Ну вот, мы бежали зигзагами... Командир первый пробежал, снайпер стрельнул — мимо. Я вторым, он снова мимо. Но там дальше, возле угла, такая ямка — и я в нее влетел. Потому что с другим броником шел, он килограмм под двадцать. Равновесие потерял и со всего размаха грохнулся, разворотило руку на битом стекле.

Подходит еще один «донецкий» — полноватый молодой парень в очках, совсем непохожий на солдата.

— Слушай, мы сейчас говорили с гражданскими...— начинает он.

— А они не сказали, жмуриков своих будут забирать? — перебивает его Иван.— Они лежат там, бедные, уже полторы недели. Скоро разваливаться начнут.

— Да знаю... ну там народ вроде нашли, уже будут разбираться.

— А кто тут трупы убирает? — спрашиваю я.

— Местные,— говорит Иван.— Потихоньку, кто кого знает. А если никто не знает... ну вот эти двое лежат, я знаю точно, неделю. Повезло еще, что тут было холодно. Только вот начинает теплеть, и ароматы уже начинают... совсем не лаванда. Местные тоже уже охерели от жизни такой: «Земля мерзлая, мы не можем копать». Думают, это наша обязанность, как же. Ладно, почапали на промку. Данила*, подежурь, я для прэссы экскурсию проведу.

На постсоветском пространстве такие места называют заброшками. Обычно это развалины советских заводов или воинских частей — пустые цеха и заброшенные здания, куда забираются школьники, играющие в сталкеров. И здесь вроде бы тоже типичная заброшка — обгорелое железо, битое стекло, какие-то документы, смятая доска почета, стандартная аллея чахлых елок, которая заканчивается бюстом важного для завода советского человека. Да что рассказывать, вы и так знаете, если родились на рубеже 80-х и 90-х.

Только обычно в заброшках не стоят горелые танки. И не валяются расплавленные гильзы. И под еловыми лапами лежат шишки, а не бронежилеты.

Поврежденная военная техника на улице в Кальмиусском районе Мариуполя

Поврежденная военная техника на улице в Кальмиусском районе Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Поврежденная военная техника на улице в Кальмиусском районе Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Зато именно сейчас здесь цветут абрикосы.

Иван приводит нас к проходной завода. Рухнувший козырек завалил половину автомобиля; все выгорело дотла. Из кустов выбегает тощая такса и увязывается за нами. Фотограф Толя Жданов кидает ей кусок колбасы, специально припасенный на такой случай; собака нюхает, но не ест. Накануне знакомая донецкая журналистка рассказывала мне: «Я в начале недели видела в развалинах Мариуполя такую красивую собаку. Прямо как у моих родителей, породистую. Начала ее гладить, она лизалась... а потом я подумала: она ведь наверняка ела трупы, иначе как она тут выжила?» Я смотрю на таксу, в животе снова нехорошо. Та смотрит на меня и убегает обратно в кусты.

У проходной завода валяется несколько касок; на голубом пластиковом стульчике — картонные коробочки с автоматными патронами; под ним небольшая пирамидка взрывателей от противотанковых мин. Иван показывает на пластмассовый поддон — в таких обычно привозят пиво в магазины. Сейчас там стоят бутылки, заткнутые тряпками.

— «Коктейль Молотова» видели когда-нибудь? Для нас его готовили. Не успели.

«Коктейли Молотова»

«Коктейли Молотова»

Фото: Александр Черных, Коммерсантъ

«Коктейли Молотова»

Фото: Александр Черных, Коммерсантъ

На первом этаже завода темно, приходится подсвечивать телефонами. Тусклый луч выхватывает гильзы и обрывки упаковки бинтов. Два шага дальше — стул вахтера, на котором висит бронежилет. За турникетами длинный коридор; там, во мраке, угадывается геометрия металлических шкафчиков, а за ними что-то совсем нехорошее. Как локация компьютерной стрелялки, в которую пару лет назад наверняка играли и Иван, и стоящие на другой стороне бойцы ВСУ,— и все мальчишки, что родились на рубеже 80-х и 90-х. Вот только здесь по-настоящему пахнет горелым и, кажется, мертвым. Я стою в темноте и пытаюсь не сблевать от страха и отвращения. Потом выхожу, держась подальше от пирамидки взрывателей. Иван равнодушно проходит совсем рядом с ними.

Пока мы идем обратно, он немного рассказывает о себе. Из Донецка, 24 года, окончил школу, работал автомехаником, мобилизовали. «К основному подготовили, а потом... Ну а что сказать, боевому опыту никто не научит,— говорит он.— Здесь всему и научились. Здесь быстро всему учишься. Иначе быстро умираешь».

Последствия обстрела в Кальмиусском районе Мариуполя

Последствия обстрела в Кальмиусском районе Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Последствия обстрела в Кальмиусском районе Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

«Как приятно встретить земляка»

Мы прощаемся с Иваном и Данилой. «Берегите себя, парни»,— говорят они (!) нам. «И вы». Бойцы уверяют, что «рядом все чисто», поэтому я иду наугад от «распологи» ДНР. Слышна артиллерийская канонада; далеко, но на открытом пространстве дороги все равно очень неуютно. Поэтому стараюсь жаться поближе к разрушенным домам — как будто они могут дать защиту. Через пару кварталов* из двора слышится мерный скрежет; я осторожно заглядываю туда и вижу белый микроавтобус, на котором большими красными буквами написано: «Дети». Лобовое стекло даже не разбито, а раздавлено — как тонкий лед, на который наступили ботинком. Сбоку в треугольнике буквы «Д» зияет большая дыра, вокруг россыпь отверстий поменьше.

Рядом стоит дедушка с седой бородой. Он громко шкрябает по асфальту тяжелой садовой лопатой, медленно сгребая в кучу обломки.

— Я из России. Можно с вами поговорить?

— Да почему ж нельзя. Вы ж такой же человек, как и я.

Последствия обстрела в Кальмиусском районе Мариуполя

Последствия обстрела в Кальмиусском районе Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Последствия обстрела в Кальмиусском районе Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Дедушка Вася жил в Каменске — поселке под Мариуполем. В первые дни войны рядом упал снаряд; у всех домов на улице Каменской вылетели стекла. Потом через поселок проехали военные: «Я не знаю какие, сейчас форма у всех одинаковая». Он не понимал, что делать и куда прятаться.

— Слава богу, меня увезли. Молодые ребята, я даже имен их не знаю. Сказали: «Эвакуация, дедушка, надо ехать». Привезли в Мариуполь на площадь, оставили там. Найдите где-то убежище, говорят. А как его искать? Но подошли люди, совсем чужие, позвали к себе в подвал. Спасибо им. Так я с тех пор в подвале и живу. 82 года мне — и ни помыться, ни побриться... Очень хочется домой, а как туда попасть? И есть ли у меня вообще дом? Вчера разговаривал с ребятами,— он машет в сторону «распологи»,— нормальные ребята. Если честно, я не разбираюсь, они чьи, русские или украинские?

— Донецкие.

— Донецкие? Надо же, я ведь работал когда-то в Донецке. Ну, они нормальные хлопцы. Говорят: «Дядя Вася, мы сами домой хотим». Вот я у них спрашиваю: «Ребята, вы можете меня в Каменск отвезти? Там у меня собачка, котик. Люблю их... а их, наверное, уже и в живых нет...»

Сгорбившись, дедушка Вася опирается на лопату и начинает плакать. Я неловко обнимаю его; он совсем-совсем легкий.

— Хочется домой уехать,— всхлипывает он.— Тут слухи ходят, что разрушили мою улицу совсем. Значит, и дома у меня больше нет. Но эти ребята, военные, сказали мне: «Не переживайте раньше времени, не верьте никому, надо своими глазами смотреть». Но отвезти меня не могут...

Чтобы успокоить дедушку, я расспрашиваю его о мирной жизни.

— У меня паспорт украинский, значит, я украинец. Но я всем говорю, что у меня три национальности.

— Это как?

— А вот так. Я родился в Молдове. Потом жил на Украине, семья-то из Черновицкой области. А потом уехал в Сибирь, долго жил в Томске.

— А я как раз в Томске родился.

— Серьезно?! — ахает дед. Он выпрямляется, торжественно протягивает мне ладонь и крепко жмет руку.— Ну как приятно встретить земляка! Я Томск хорошо знаю. Город студентов, так его называли. Когда я там жил, Лигачев был первым секретарем обкома партии. Реформатор пьянки и алкоголизма...

Вид на территорию металлургического комбината «Азовсталь»

Вид на территорию металлургического комбината «Азовсталь»

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Вид на территорию металлургического комбината «Азовсталь»

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

— А сюда как попали?

— Здесь строили мартен этот. Ну, завод. Была всесоюзная комсомольская стройка, молодежь сюда зазывали. Я приехал, выучился на шофера, возил бетон, песок, раствор. Женился, так и остался здесь. А раньше как было — каждое производство должно предлагать одного-двух человек в милицию. И я в 1972-м попал от мартена в эту группу. В милиции мне понравилось. Сначала участковым был, потом отправили в специальный полк по охране питьевых водохранилищ Донецкой области. Мы следили, чтобы взрыва какого не было, диверсий. Мне работа нравилась, хорошая. Женился, сын, дочь, все как у всех. В 1993 году службу закончил. Пенсию дали мизерную, конечно, потом добавили... ну, жить можно было. Если свой дом есть...

Он снова начинает всхлипывать, и я пытаюсь сменить тему:

— А дети ваши где?

— А у вас, в России, в Краснодарском крае. Сын тоже милиционер был, то есть полицейский. Раньше он часто приезжал, но после 2014 года редко, сами понимаете, работнику органов сложно в Украину поехать.

Я пытаюсь расспросить подробнее про детей, но он отвечает невпопад: то ли стариковская забывчивость, то ли какая-то несчастливая семейная история. Телефонов родных он наизусть не помнит — так торопился в эвакуацию, что забыл бумажку с номерами. Прощаясь, мы снова пожимаем руки. Дедушка Вася берется за лопату.

— Знаете, в советское время нас мусорами обзывали, мне так обидно было. А теперь вот к чему пришел на старости лет: действительно в мусоре копаюсь.

Свалка мусора

Свалка мусора

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Свалка мусора

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

«Вот какое дело — еда»

В соседнем дворе* у подъезда целое собрание. Несколько женщин готовят еду на мангале, переделанном в печку. Горят палки-ветки, скворчит сковородка с очень тонким слоем морковной поджарки. Женщины просят не снимать их — «А то нас до конца разбомбят», но охотно рассказывают, как они живут здесь с февраля:

— У нас в доме были переселенцы с Донбасса, с 14 года, которым новая власть не понравилась. Так вот, как началось, они сразу сорвались, все бросили и уехали. Они-то знали, что это такое. А мы не знали — вот теперь в подвале живем.

— Сколько вас тут?

— 35 человек у нас и 50 в соседнем доме. На головах друг у друга сидим. У нас бабушка есть, ей 98 лет, представляете? Она уже глубоко лежачая... Но ухаживаем за ней, конечно.

Женщины рассказывают, как они жили в первые недели войны:

— Тут такие бои были! То снаряд залетит, то самолет полетит завод бомбить и гаражи наши зацепит, то военные через двор пройдут.

Жители во дворе жилого дома в Правобережном районе города. Подростки играют в карты

Жители во дворе жилого дома в Правобережном районе города. Подростки играют в карты

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Жители во дворе жилого дома в Правобережном районе города. Подростки играют в карты

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

— Да чего самолет, у нас и танк по дому три раза стрелял в упор.

— У нас столько квартир сгорело. Как обстрел кончится, мы с лопатой и песком бегаем и тушим... Вон Женя*, мать двоих детей, со мной... И тут что особенно опасно — крыша горит, искры сыплются, а стекла давно побиты. А в каждой комнате — то шторки, то гардинки, то клеенки на столе у окна. Так от искр квартиры и загорались. Посмотрите: кругом руины, руины...

Пострадавшие от обстрелов многоэтажные жилые дома в Правобережном районе Мариуполя

Пострадавшие от обстрелов многоэтажные жилые дома в Правобережном районе Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Пострадавшие от обстрелов многоэтажные жилые дома в Правобережном районе Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

— Соседи, когда уезжали, оставили нам ключ — попугайчика кормить. Туда к ним искра залетела, все воспламенилось за секунду. И выгорело с концами.

Во двор заходит мужчина средних лет — а рядом весело семенит та самая худая такса с завода. Мне становится стыдно, что я думал о ней плохо.

— А как собаку зовут?

— Филимон,— степенно отвечает мужчина.

Филимон! С таким именем такса сразу начинает выглядеть солиднее и даже как будто крупнее.

Такса в Мариуполе

Такса в Мариуполе

Фото: Александр Черных, Коммерсантъ

Такса в Мариуполе

Фото: Александр Черных, Коммерсантъ

Постепенно женщины возвращаются к печке, со мной остается Екатерина*. Она осторожно спрашивает:

— А вас же власти прочитают? Вы им можете сказать очень важное? Вы только не называйте, кто мы и что мы жалуемся, боже упаси. Нам проблем хватает. Но вот какое дело — еда. Я знаю, что еду сейчас выдают. В районе Metro, еще где-то. Приходишь с паспортом, дают паек — и крупы, и сахар, и паштетики даже. Но у кого-то просто нет паспорта — сгорел, потерялся. А кто-то не может по состоянию здоровья дойти. Вот я пенсионерка, инвалид второй группы. Десять километров пешком — для меня это далеко, понимаете? Поэтому нужно, чтобы пайки централизованно по дворам развозили. Не надо много — просто крупы, консервы, хлебушка... сигарет, а то курящих много. Мы сами поделим уже. Хоть что-то, хоть по чуть-чуть, но всем достанется. Ведь сейчас не у всех еда есть.

— А что вы тут едите?

Это оказался неправильный вопрос. Голос у Екатерины сразу начинает дрожать.

— Вот что было дома куплено на 24 февраля, то и ем. Я с тех пор в магазинах не была, потому что магазинов больше нет. Какие были крупы, макароны, то и ела. Сейчас знаете, как моя кастрюля выглядит? Там овсянка. Немного овсяночки, воды литра три... И все. У соседей иногда попрошу пару картошек, макарошек жменю, бурды наварю... Ох, лучше не спрашивайте, для меня это очень болезненная тема. Такая унизительная...

Раздача гуманитарной помощи жителям Мариуполя

Раздача гуманитарной помощи жителям Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Раздача гуманитарной помощи жителям Мариуполя

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

— Но что же в этом унизительного?

— Вы меня не поймете. Извините, но вы не поймете. Смотрите, там соседи оладики жарят. Вот там, видите, на углу дома, ближе к могилам. Конечно, они знают, что я голодная. Конечно, они мне всегда предлагают два-три оладика. Но что такое эти оладики, они же крохотные. И ведь им самим тоже надо, у них самих еды мало. Поэтому я смотрю на оладики и всегда отказываюсь, говорю: «Спасибо, я сыта». Хотя, конечно, я не сыта, и они это тоже знают. И всем неудобно и больно получается. Так что напишите: мы не ропщем, мы не жалуемся. Самое главное — чтобы сейчас была самая простая помощь. Что-то из еды. Привезли бы во двор паек — мы бы еще недельку продержались. И еще недельку продержались. А дальше все наладится. Я так думаю, что обязательно наладится.

Я записываю ее слова в блокнот и максимально деловым тоном спрашиваю, что еще нужно передать власти, хоть и не знаю какой. Это помогает — Екатерина говорит уже спокойнее:

— Еще нужна связь. С ней та же ситуация. Вроде бы дают карточки «Феникса» (мобильный оператор, который работает на территории ДНР.— “Ъ”), но опять же за ними надо далеко идти и долго стоять в очереди. А связь очень важна. Вот у меня дочь и внучка десяти лет — они живут на другом конце города. Вроде не так далеко, но это в обычной жизни. А 24 февраля связь исчезла, транспорт не ходит, постоянно стреляют… и я все это время ничего не знала про дочь и внучку. Я каждый день, каждый час о них думала. Вы просто поставьте себя на мое место.

Очередь жителей Мариуполя за водой

Очередь жителей Мариуполя за водой

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Очередь жителей Мариуполя за водой

Фото: Анатолий Жданов, Коммерсантъ

Я с ужасом понимаю, что в Москве без карты в телефоне просто не смог бы дойти пешком от «Полежаевской» до, скажем, «Бауманской». Что уж говорить про обстрелы и снайперов.

— …Вот только на этой неделе пришли волонтеры со списками. Оказалось, дочь и внучка живы! Оказалось, они через села пешком бежали, без вещей, без ничего. В итоге добрались до Ростова, сейчас там, ищут меня. Мне дали их новый телефон, но я даже позвонить им не могу, потому что карточки нет.

— Давайте я им позвоню, как вернусь в Донецк?

— А вы можете? — ахает женщина.— Спасибо вам большое! Пойдемте, я только найду бумажку с их номером.

«Наш Мариуполь — это показательное выступление»

Я жду Екатерину у входа в подвал и спрашиваю людей, как себя вели военные. После этого от меня требуют не только выключить диктофон, но и блокнот убрать. А дальше начинают спорить между собой.

— Вот эти ВСУ, они ведь стояли у нас во дворе прямо,— начинает Евгения*.— Муж выходит утром, а они на капоте машины кофе пьют. Потом за этими же машинами и перестреливались с русскими.

— Так ведь время военное,— парирует бодрый дедок в фуфайке и вязаной шапке.— Воевать где-то надо. Вот и воевали, где им нужно.

— Ага, а еще они хотели у нас в подвале сидеть. Вместе с гражданскими!

— Жить ведь все хотят,— пожимает плечами дед.— Если бы в тебя стрелять начали, ты бы тоже в подвал побежала. И плевать, кто там.

— А помнишь, ВСУ вон в том доме на четвертом этаже засели? Поэтому в него из танка стреляли.

— А ты помнишь, как русские потом в нашем доме засели? — ехидничает дед.— Еще и квартиры перебирали, не каждая им подходила. А в ту, что надо было, дверь сами выбили.

— Ну, это потому что хозяева уехали,— заступается другая женщина.— Русские тогда просили ключи от квартир. А выбили только ту дверь, от которой ключей не было.

— А машину во дворе кто забрал? Зашли, спросили, чья машина. И давай, мол, ключи на нужды армии.

— А я и не знаю, кто забрал. Военные — а чьи, я даже не смотрела.

— В общем, ребята-девчата, стреляют и те и другие, а мы между ними,— заключает дед.

— Я вот чего не понимаю,— закипает Евгения.— Ну если ты, главнокомандующий, знаешь, что не удержишь Мариуполь, зачем тогда воевать? Отведи войска. Зачем столько людей погибло? Зачем город разрушать?

— Так не в одном Мариуполе дело,— спокойно объясняет дед.— Русские здесь застряли — украинским в других местах легче было.

Он оборачивается ко мне:

— Ты хоть скажи, что там происходит сейчас? Как Киев? Херсон? Харьков? Одесса?

— И переговоры как? — добавляет важное женщина.

Фотогалерея

Последствия боев в Мариуполе

Смотреть

Я рассказываю про уход российских войск из Киевской области и про то, что Россия называет это жестом доброй воли, а Украина — отступлением врага. Рассказываю, что под Харьковом сильно стреляют, а Одессу вроде бы еще не штурмовали. Что переговоры продолжаются, но о чем они — неизвестно. Что затонул крейсер «Москва», и никто точно не знает, что с ним случилось. Дед слушает и размеренно кивает.

— Короче, это все ради нас затевалось,— делает вывод он.— Наш Мариуполь — это показательное выступление. И что у вас в России про это говорят?

— Что это спецоперация по освобождению русских людей от нацистов.

Дед хмыкает, снимает шапку и приглаживает седые волосы, которые сильно отросли за два месяца подвальной жизни.

— То есть нас подстричь решили, но заодно разули-раздели и без дома оставили.

— Хорошо, что не без головы,— добавляет женщина.

Фотогалерея

Военная операция на Украине