гастроли вокал
Знаменитая оперная дива Чечилия Бартоли, многими без обиняков называемая лучшей оперной певицей мира, снова показала себя на отечественной концертной сцене. В рамках международной программы "Звезды мира — детям", которую проводит благотворительный фонд "Мир искусства", певица дала концерт в Большом зале Московской консерватории. К всеобщим восторгам присоединился СЕРГЕЙ Ъ-ХОДНЕВ.
О московской публике после своего первого концерта в 2001 году Чечилия Бартоли отзывалась весьма прочувствованно, и когда президент фонда "Мир искусства" Владислав Тетерин пригласил ее вновь выступить в России, она отозвалась вполне благожелательно, невзирая на то что график ее выступлений расписан на многие годы вперед. Здешняя публика, надо признать, отвечает ей полной взаимностью, и есть за что. Хотя бы по впечатлению от ее личности. Ведь, казалось бы, певица-эрудитка, мастерица создавать оранжерейно-изысканные программы несомненного музыковедческого достоинства — но держится и ведет себя удивительно просто и обаятельно. И, кроме того, открыта, добродушна, обходительна: после большого и сложного концерта, где она выкладывалась с просто-таки тайфунной мощью, госпожа Бартоли прилежно отправилась в фойе раздавать автографы публике. А публики были толпы, и толпы эти находились в пароксизме восторга.
Вообще-то чисто хронологически московский и петербургский концерты оперной суперзвезды вписаны в ее турне в поддержку последнего альбома арий Антонио Сальери. В силу некоторых организационных причин, однако, в Россию примадонна приехала с совсем другим репертуаром, которым она блистала на предыдущих стадиях ее карьеры (соответственно, и сопровождал ее не оркестр, как в прошлый раз, а пианист Серджо Чомеи, аккомпанировавший певице чутко и интересно). Во-первых, песни Россини, Беллини и Доницетти, программа ее давнишнего альбома "Italian Songbook". Во-вторых — французские песни и романсы Бизе, Делиба, Берлиоза, опять-таки Россини, а также две редкостные песни Полины Виардо; этот репертуар также лег в основу одного из ее альбомов конца 1990-х. В общем, композиция вышла довольно цельной; получалась, как сама легендарная оперная певица выразилась, "музыка парижских салонов" — итальянских оперных композиторов в пресловутых салонах ведь тоже весьма жаловали.
Но как же это было не похоже на салонное музицирование! Как ни странно, но это и на камерную музыку не было похоже — если за эталон последней брать немецкие Lieder с их исполнительской культурой, пестующей субъективный лиризм и комнатную выразительность. Канцоны знаменитых итальянцев и так-то куда больше ориентированы на стихию bel canto, чем на домашние музыкальные посиделки. А уж у Чечилии Бартоли и подавно самая задушевная лирика все равно подается с по-актерски жаркой объективированностью. Скажем, то, что ее невероятные фиоритуры — настоящее чудо света, к этому еще можно хоть кое-как быть готовым. К ее изумляющей сценической яркости быть готовым невозможно, она берет врасплох самой своей калейдоскопичностью. Что ни песня, то крупный, четкий образ. Что ни эмоция, то всполох: если прописана несколько наивная любовная тоска ("Я сажусь за свою прялку, но нитка падает из рук. Ах ладно, буду прясть завтра, сегодня мне слишком грустно" — это из Виардо) — то певица, помогая себе жестикуляцией, из интонаций и оттенков своего голоса сплетает картину такого величественного страдания, что впору слезам наворачиваться. Если имеется в виду мягкий, игривый юморок (как в песне Бизе "Божья коровка") — долой слезы, со сцены льется заразительная вокальная буффонада. Среди которой вроде бы только что стенавшая, как раненая львица, героиня вечера нет-нет да и отпускала неожиданную шутку вроде визгливо-носового "голоса божьей коровки". Самое удивительное, что эти метаморфозы, эта укрупненная образность и эти неостановимые чудеса вокальной техники не утомляли, не приедались, а с каждым номером только все больше распаляли и интриговали.
К такой атмосфере необыкновенно подходил отчетливый испанский колорит многих песен, как итальянских, так и французских: с непростой квазиэкзотикой Чечилия Бартоли расправлялась по-свойски — яростно и со страстью, а когда под конец (во время берлиозовской "Заиды") она неожиданно взяла с рояля кастаньеты и с бешеной ловкостью отщелкала ими ритм на припевах, восторгу не было предела. Но опять-таки: чувство меры певице не позволило этим злоупотребить; кастаньеты немедленно вернулись на место, и второе отделение завершилось, как и первое, крупным россиниевским оперным фрагментом.
На бис устроители концерта обещали некий колоритный сюрприз. Те, кто полагал, будто этим сюрпризом станет что-нибудь из относительно недавнего репертуара певицы, какой-нибудь XVIII век, сильно просчитались, ибо сюрпризом на самом деле стали несколько неожиданные знаки уважения госпоже Бартоли. Вступил чинно молчавший весь концерт Всемирный детский хор ЮНЕСКО (юношество из хора Академии хорового искусства плюс одаренные дети-инвалиды). С ним певица, волнуясь, спела с листа крохотное соло в "Тебе поем" из рахманиновской "Литургии Иоанна Златоуста", после чего ей спели "Многая лета", с какой-то юмористической обстоятельностью назвав ее в "протодьяконском" возглашении "рабой Божией Чечилией Бартоли". После сладострастно-удалых собственных бисов певицы прозвучало все это, мягко говоря, неожиданно. Впрочем, ничто не мешает певице трактовать это как очередное специфическое проявление трогательного всенародного восхищения, вызывать которое ей так легко и привычно.