Рукописи не танцуют

В Большом театре поставили «Мастера и Маргариту»

На Новой сцене Большого театра состоялась мировая премьера двухактного балета Эдварда Клюга «Мастер и Маргарита» на музыку Альфреда Шнитке и Милко Лазара. Татьяна Кузнецова констатирует, что булгаковский роман в очередной раз ускользнул от интерпретаторов.

Картину «Бал у Сатаны» Эдвард Клюг обрисовал по лекалу социалистического «праздника труда»

Картину «Бал у Сатаны» Эдвард Клюг обрисовал по лекалу социалистического «праздника труда»

Фото: Дамир Юсупов / Большой театр

Картину «Бал у Сатаны» Эдвард Клюг обрисовал по лекалу социалистического «праздника труда»

Фото: Дамир Юсупов / Большой театр

Разнообразные препоны, которыми, по легендам, сопровождается любая постановка «Мастера и Маргариты», не обошли и Большой театр: его Новую сцену дней за десять до премьеры залило водой из-за сработавшей противопожарной сигнализации. По мистическому совпадению действие «Мастера и Маргариты» Эдвард Клюг как раз и поместил в бассейн. Гигантский, сталинский, памятный ему по детству в румынском городке Петру-Гроза, застроенном советскими специалистами (см. “Ъ” от 29 ноября). Сценограф Марко Япель накрыл пустой бассейн дугами арок, выложил больничными кафельными плитками, снабдил чертовой дюжиной дверей — в таком инфернальном пространстве действительно могло происходить что угодно.

Но ничего мистического в спектакле не оказалось. Заодно Эдвард Клюг убрал из булгаковского романа и социальность, и сатиру, и колорит эпохи, а также избавился от евангельских сцен. В спектакле остался лишь Понтий Пилат, которого художник по костюмам Лео Кулаш облачил в жесткий плащ цементного цвета, отчего прокуратор походил на памятник Дзержинскому. Возможно, этот образ остался от первоначального замысла сделать Мастера ваятелем: в начале спектакля герой киянкой и резцом со звоном долбит замершую в неподвижности фигуру Пилата. Однако (вероятно, учтя, что руки Мастеру потребуются для поддержек) Клюг вернул герою исходную профессию: в балете пачка бумаги играет важную роль. Особенно для Маргариты: та просто одержима белыми листками. В первом (и, по существу, единственном) дуэте с Мастером она буквально не может выпустить рукопись из рук — тщетно возлюбленный пытается обратить на себя ее внимание. Адажио, в котором героиня практически не поворачивается лицом к герою, трудно назвать любовным; два небольших дуэта Воланда с Маргаритой, в которых князь тьмы ведет себя как нежный воздыхатель, целуя руки обессилевшей героине, и то выглядят более интимно. Впрочем, постановщику было не до любовной линии; все усилия он употребил на то, чтобы вместить в спектакль как можно больше персонажей романа.

Однако тем, кто подзабыл Булгакова, трудно будет вспомнить, скажем, Никанора Босого: в балете он застигнут на унитазе Иваном Бездомным, а уже в следующей сцене осыпает валютой публику варьете. Нелегко также идентифицировать Фриду по длинной полосе белой ткани во рту, второй конец которой держит зубами Маргарита. Или опознать критика Латунского в джентльмене в черной паре, которого героиня отгоняет батманами, стоя на макете многоэтажного дома. Персонажи мелькают и исчезают, не успевая оставить сколь-нибудь заметный след. Собственных танцевальных характеристик лишены не только Степа Лиходеев с Поплавским, но и свита Воланда: Коровьев выделяется разве что клетчатым костюмом, Азазелло — демонстрацией мускулов, Гелла — точеных ножек. Стертый, старомодный язык хореографа (в советские времена такой проходил бы по ведомству «эстрадного танца») един для всех; своими аппетитными «потягушками» запоминается разве что Вячеслав Лопатин в роли кота Бегемота, но этот артист — из тех уникумов, которые и школьный battement tendu умеют превращать в танец.

Комиксовая чехарда событий притормаживает на нескольких массовых сценах, обезличенных по среднеевропейским стандартам. Кордебалет литераторов, которых вместо ресторана хореограф отправил в баню, «разлагается», как дети в лагере, лупя друг друга полотенцами. Публика варьете — дамы в одинаковых зеленых платьях и кавалеры в двойках — дисциплинированно принимает одинаковые позы, пока Жоржу Бенгальскому отрывают голову. Двадцать «маргарит» стайкой нимф в хитонах повторяют пробежки протагонистки, медлящей с превращением в ведьму; «голый» сатанинский кордебалет унифицирован по образу моисеевского «праздника труда» — сцепленные руки тесно выстроенных артистов ходят волнами, «разбиваясь» о фигуру Маргариты.

Трагический Шнитке оттанцован с тем же буквализмом, что и музыка Милко Лазара, любимого композитора Клюга,— качество хореографии их уравняло, несмотря на усилия маэстро Антона Гришанина и оркестра Большого. Увы, первоклассная музыка сама по себе не способна породить хореографию того же уровня: Большой мог убедиться в этом три года назад, когда Эдвард Клюг поставил на его сцене «Петрушку» Стравинского. После той неудачи театр вновь заказал ему балет. Почему, зачем? Видно, Воланд попутал.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...