«И тут я подумал: а что если в этой давке включить бензопилу?»

Создатель «Побега из Нью-Йорка» (1979) Джон Карпентер рассказывал, что замысел картины возник у него в тот момент, когда он впервые услышал об Уотергейтском скандале. По этому поводу Weekend вспомнил о других случаях из жизни, разговорах и семейных историях, из которых получились фильмы

«Я был болен — две пневмонии подряд, медикаментозная интоксикация... Помню, как сидел на больничной койке и смотрел прямо перед собой на черное пятно — если я хоть чуть поворачивал голову, комната начинала кружиться. Я думал, что больше никогда ничего не создам, я был совершенно пуст, почти мертв. Внезапно я представил себе двух женщин, сидящих рядом и сравнивающих руки. Это была первая за долгое время сцена, которую с огромным усилием я смог написать»

«В 1989 году в Филадельфии я встретил девушку, с которой мы вместе провели всю ночь, гуляя, флиртуя и вытворяя всякое, на что сейчас никто не решился бы. Мы просто гуляли и узнавали друг друга. Помню, мы шли, и я думал: „Это могло бы быть кино. Не то, что происходит, когда герои уже поцеловались и переспали, но вот это — этот процесс узнавания другого человека". После той прогулки мы какое-то время поддерживали связь, а потом потерялись. Я надеялся, что она появится на показе „Перед рассветом" и узнает, насколько важным был этот вечер для меня, но потом я выяснил, что она погибла в аварии на мотоцикле за несколько недель до начала съемок фильма»

«„Призвание апостола Матфея" потрясло меня с первого взгляда, эта картина — как выставленная мизансцена в современном кино, в ней есть мощь и ясность. Караваджо, несомненно, был бы великим режиссером. Он будто делал раскадровки к фильму о людях с улицы. Я подумал, что могу перенести „Призвание апостола Матфея" в современный Нью-Йорк: „Злые улицы", движение камеры в них, мизансценирование — все это пронизано Караваджо»

«Если в США культ оружия, то у нас в Австралии — культ автомобиля, и, как и оружие у американцев, машины у нас — синоним насилия. Для детей, растущих в австралийской глуши, среди широких и бесконечно длинных дорог, машина становится способом самовыражения — о безопасности они не думают. Но для меня это было обычным делом, пока я не стал врачом скорой помощи и не увидел однажды кровавое месиво на месте аварии. Это стало триггером для создания „Безумного Макса". Отчасти фильм был способом справиться с увиденным»

«Я переехал в Филадельфию и купил там за бесценок трехэтажный дом с 12 комнатами, потому что никто не хотел там жить. Он находился точно на границе между очень бедным белым и очень бедным черным районом. Трижды в наш дом врывались, а по соседству был застрелен ребенок. В воздухе витал страх, и ты его чувствовал. Я много чего видел в Филадельфии, сумасшедших, бездомных, очень много насилия, видел, как взрослая женщина на улице схватила себя за грудь и стала говорить детским голосом, что у нее болят соски. Все это копилось во мне, а потом выплеснулось, и получилась „Голова-ластик". Поэтому я называю фильм своей филадельфийской историей — он полностью вдохновлен этим городом»

«Я прочитал статью в LA Times о семье, которая бежала с „полей смерти" в Камбодже и сумела добраться до США. Все было хорошо, пока маленький сын не начал говорить родителям, что боится заснуть, потому что во сне его поймает монстр. Мальчик не спал несколько дней, и когда наконец заснул, родители решили, что кризис миновал. Вдруг среди ночи они услышали крики — к тому времени, как они добежали до сына, он был мертв. Он умер в кошмаре. Этот мальчик видел ужас, который старшие отрицали. Это и стало центральной линией в „Кошмаре на улице Вязов"»

«Однажды днем я сидел в кинозале и ждал, когда погасят свет и начнется фильм. Со мной была книга про вампиров, и, не открыв даже первой страницы, я стал размышлять об этих почти людях и их суперспособности жить вечно. Что делать с вечностью? Сколько времени пройдет, прежде чем жизнь перестанет быть забавной и увлекательной? Какой будет вечная жизнь человека, особенно того, кто и во время жизни смертной не был способен измениться? Это показалось мне многообещающим зачином для фильма»

«Я придумал этот фильм в универмаге. Была рождественская распродажа, вокруг творилось настоящие безумие, я был в отчаянии, никак не мог пробраться к выходу сквозь толпу и застрял рядом с прилавком с бензопилами. „Стоит включить одну из них,— подумал я,— и все мгновенно расступятся". Пилу я в тот раз не включил, но по дороге домой не мог перестать думать о ней. Так возникли две мысли — о бензопиле и о молодых людях, студентах, оказавшихся в изоляции. К приезду домой у меня уже был готов весь сюжет»

«Однажды воскресным утром мне позвонила старшая сестра Дебора — она только закончила юридический факультет Бостонского университета — и говорит: „Ты никогда не поверишь, куда я еду завтра". Я ей: „Куда?" Дебби мне: „На Кубу! У нас есть база в заливе Гуантанамо, так там группа морских пехотинцев издевалась над парнем из своего отряда, и дошло до того, что он чуть не умер. Обвиняемые говорят, что делали все по приказу начальника". Я пожелал ей удачи и отправился в театр, где последние несколько месяцев работал барменом. Где-то во время первого акта я взял с бара пару салфеток и начал писать сценарий „Нескольких хороших парней"»

«Мой прадед всю жизнь занимался спиритуализмом: он исследовал необъяснимые явления, верил, что можно установить связь с сознанием умершего человека, потому что оно не умирает. У него была специальная комната, где каждое воскресенье собирались богачи — участвовать в спиритических сеансах. Вера в загробную жизнь была нашим семейным бизнесом, черт возьми. Вспоминая о нем, я решил, почему бы не совместить спиритуализм с комедией, и придумал сюжет об ученых, которые пытаются помочь обществу, где никто не верит в паранормальные явления»